– Спасибо, что ввели в курс дела, – кивнул в знак благодарности капитан Заваров, – я подумаю.
* * *
С работы Виталий Викторович уходил в препаршивейшем настроении. Хотелось зайти в свою берлогу, отгородиться ото всех, чтобы в последующие десять часов никого не видеть. Осталось сделать над собой усилие: слепить с пяток добродушных улыбок, бодро попрощаться с сослуживцами и далее до самого дома следовать с хмурым лицом.
Уже выйдя из здания, Щелкунов неторопливо пошел вдоль «Черного озера» по направлению к своему дому. Ближе к вечеру распогодилось, ветер утих и теперь шагать было одно удовольствие. Он протопал с километр, пересек площадь Свободы и вышел на улицу Молотова. Мимоходом подумал о том, что там, где сейчас пленные немцы строят театр оперы и балета, прежде произрастал Державинский сад с памятником Державину посередине, одетым в тогу без рукавов и с застежкой на плече. Это был даже не памятник, а вселенская философская мысль, воплощенная в камне. И вот от нее избавились шестнадцать лет назад… Тихий садик с памятником в центре был любим горожанами, сюда приходили отдохнуть целыми семьями, а потому его безвременную кончину восприняли в городе как трагедию.
Лишь преодолев изрядный кусок улицы Молотова, Виталий Викторович вдруг осознал, что идет в направлении дома следователя лейтенанта Зинаиды Кац. С грустью подумалось о том, что в их отношениях не все гладко, и винить в этом следовало только самого себя. Остановился у дома на пересечении улиц Молотова и Малой Красной и посмотрел на окна второго этажа. Высокие, резные, с широкими подоконниками, каковые любили мастерить в своих домах купцы. Резные наличники привлекали внимание. Однако жилища из-за большой скученности жильцов не были удобными. Если в прежние времена в квартире проживала одна семья, то сейчас ютились четыре, а то и поболее…
Щелкунов пожалел об упущенном времени. В последнее время он мало общался с Зинаидой, а ведь такая привлекательная и умная девушка долго дожидаться не станет. Это сейчас она таращится на тебя во все глаза, а через год может и не вспомнить. Пора в этой жизни что-то менять.
Виталий Викторович шагнул по направлению к входной двери, а потом поднял взор к тяжелым серым облакам. Но вдруг замер от обжигающей мысли. «А что, если в этот самый момент Зинаида находится с другим? Вот будет смеху… Хотя о чем это я? – недовольно подумал Виталий. – Тут не до веселья».
Уже поднимаясь по скрипучей старинной лестнице, Щелкунов поймал себя на том, что испытывает некоторое волнение, чего не случалось с ним прежде. Приостановился перед дощатой дверью коммунальной квартиры, а потом потянул за металлическую ручку, и тотчас в лицо ударил мясной дух какого-то варева, одновременно раздалось множество звуков разной тональности, каковые можно услышать только в переполненном помещении. Из конца коридора крупная и склонная к полноте девица весело и задиристо воскликнула:
– Зинаида, к тебе ухажер пришел!
Следователь Кац вышла из своей комнаты в том же самом коротком халатике, каковой был на ней в прошлую встречу, и, сделав строгое лицо, одернула соседку:
– Маруся, постыдилась бы говорить такое. Это мой начальник.
– А ты думаешь, что у начальников по-другому все устроено? Мужик – он и есть мужик! Его не переделаешь! А если тебе не надо, так я его себе заберу!
– А мы ее сейчас в милицию заберем, на перевоспитание, – широко заулыбался Виталий Викторович.
– Боюсь, что со мной не справитесь, – фыркнула девица и, отвернувшись, потопала на кухню.
– Проходите, товарищ майор, – произнесла Кац, – не слушайте ее. Маруся вечно что-нибудь ляпнет невпопад.
Щелкунов прошел в девичью комнату. Невольно глянул по сторонам, пытаясь отыскать следы мужского присутствия. Ровным счетом ничего компрометирующего. А вот вырезки для кройки и шитья лежали на столе большой стопкой. Вот только нечасто приходилось видеть Зинаиду в цивильной одежде. Да и форма ей к лицу!
– Может, чаю?
– Не откажусь, – охотно откликнулся Виталий Викторович, обругав себя за то, что не захватил с собой даже пачку печенья.
Зинаида, тотчас подхватив зеленый чайник с почерневшей деревянной ручкой, выскочила в коридор. Виталий почувствовал, что невероятно устал. Последние годы все чего-то выискивал, выбирал, приценивался, а успокоение вот оно, рядом с этой милой девушкой. Не прошло и пяти минут, как Зинаида вернулась с чайником, держа его за ручку, обмотанную толстым цветастым полотенцем.
– У меня есть халва, – похвасталась девушка. – С детства ее люблю.
Достала из шкафа угловатый кусок халвы, завернутый в пергаментную бумагу, и тотчас порезала его на деревянной дощечке на тонкие хрупкие ломтики, после чего разлила кипяток по фарфоровым чашкам. Майор Щелкунов мимоходом отметил, что чашки были из немецкого сервиза «Мадонна», весьма популярного в Германии, не иначе как трофейные. Сейчас их на рынке встречается немало. Во многих квартирах тоже имеется – хоть чашку, но купят, некий символ достатка. Хотя стоят они недешево.
– Угощайтесь, Виталий Викторович. А вот и сахар, если хотите.
Отломив кусочек, попотчевался. Халва и в самом деле оказалась вкусной.
– Помнится, до войны халву очень любил, а потом как-то не до лакомств было, – улыбнулся Щелкунов.
В разговоре вдруг возникла короткая пауза, только было слышно позвякивание чайных ложечек о фарфоровые бока чашек.
– Вы мимо проходили или специально решили зайти? – неожиданно спросила Зина, подняв на майора темно-серые глаза.
Сахар был размешан, халва откушена, впереди необременительный разговор с симпатичной девушкой, которая не была ему безразлична.
Отложив чайную ложечку в сторонку и улыбнувшись, Виталий спросил:
– Тебе откровенно ответить или все-таки немного слукавить?
– Хотелось бы как есть.
– Поначалу хотел немного прогуляться. Непростой был день… Потом отключил голову, а ноги сами привели меня сюда. Получается, что они обо мне знают больше, чем я сам о себе.
– Я думаю, что вам сегодня было плохо и вы решили с кем-то поделиться своими переживаниями.
Брови сошлись у переносицы. Зина затронула оголенный