Удалось напасть на след новых принципов. Эти принципы могут перевернуть всю психологию творчества актера. Я ежедневно делаю пробы над собою и над другими и очень часто получаю преинтересные результаты. Больше всего увлекаюсь я ритмом чувства, развитием аффективной памяти и психофизиологией творчества1. С помощью таких проб мне удается на старых ролях довод[ить] себя до значительно большей простоты и силы, мне удается усиливать свою творческую волю настолько, что я при жаре и нездоровье забываю о болезни и получаю энергию на сцене. Кажется, что труппа почуяла новое и переста[ла] подсмеиваться над исканиями и с большим вниманием прислушивается к моим словам. При свидании мы поговорим обо всем этом, так как теперь вся эта сложная тема утомила бы Вас в своих подробностях. Лучше посплетничаем.
Во-первых, маленькое поручение, которое тоже Вас отвлечет, а нам принесет пользу. В Гурзуфе должен находиться наш актер – Горев (сын Федора Петровича). Он способный, но глуповат, хвастлив, врунишка и очень влюблен в себя, но милый и славный мальчик. Не подавая и вида, что я шепнул Вам о нем такую аттестацию, заберите его в руки и, с присущим Вам умом и тактом, подсмейтесь над его недостатками. Уверьте его в том, что он только в Художественном театре может сделаться актером, что чем дольше он не будет играть большие роли красавцев-героев, тем скорее он сделается настоящим артистом. Заранее благодарю за дружескую услугу.Что сказать о нас? Все то же самое. Ругают нас – больше уж невозможно, но сборы огромные, несмотря на то, что мы приехали без всякого репертуара. "Жизнь Человека" – это один ужас, гадость, а не пьеса. "Росмерсхольм" хоть и хорошо поставлен Немировичем, но мало сценичен. Остальное – старье. Приглашения летят со всех сторон, но у меня нет сил, чтоб на них откликаться. За этот сезон я очень устал. Старые друзья как-то поразъехались, поразбрелись, а новые малоинтересны. Живем мы замкнуто. Кроме С. М. Зарудного, который по-прежнему мил, Боткина, Стаховичей, изредка Чюминой, Гуревич, Андреевск[ого] – никого не видим. Читаем нудные, скверные пьесы запоем, но, хоть шаром покати, ничего интересного нет. Как бы нам не умереть с голоду от безрепертуарья.
Больше не могу писать, устал. Целую Ваши ручки, а Нестору Александровичу дружески жму их. Дай бог Вам сил и рассудительности, чтоб в своем большом горе разделить то, что достойно страдания, от того сентимента, что нередко лишь без нужды раздувает горе. Быть может, летом встретимся. Кажется, мы тоже будем в Шварцвальде.Сердечно преданный и любящий
К. Алексеев
Жена просит передать, что она Вас мысленно целует и жмет руку Нестору Александровичу.
282. Л. Я. Гуревич9 мая 1908
Петербург
Дорогая и глубокоуважаемая
Любовь Яковлевна!Прежде всего великое спасибо за Ваше откровенное письмо. Я никогда бы не догадался о таком душевном состоянии Ольги Николаевны1.
Во время тяжелой работы человек занят сам собой. Особенно актер, на котором висит весь репертуар. Я прислушиваюсь к каждому биению своего пульса и дрожу за свое здоровье. Жду не дождусь того времени, когда мне можно будет хворать. Теперь я не имею на это права. Я должен для дела и товарищей довести сезон до конца. Но сил нет совсем. Болезнь меня утомила.Кроме того, в театре все запоздало. Репертуар не решен, материал по "Ревизору" не собран, роли не распределены, бюджет не сделан, условия с актерами – тоже (а во вторник труппа разъезжается), отчет не готов. Общего собрания пайщиков еще не было, и мало ли еще неоконченных дел. Вот почему мой день проходит так: с 12 до 5 на заседании (в дыму папирос). В 5 ч. обед, в 6 1/2 ч. в театр, когда играю, или опять заседание. Ложусь не ранее трех, и так ежедневно, и все-таки не успеем сделать всего, и мне придется засидеться в Москве до 15 июня, так как я не имею права уехать из Москвы, не заказав всей монтировки трех пьес будущего сезона. Пока установлена только одна.
Итак, остается один вечер – в воскресенье.
Жена уже условилась с Ольгой Николаевной по поводу вечера воскресенья.Если и Вы соберетесь к нам обедать, буду счастлив. Если б О. Н. прочла свою пьесу в этот вечер, был бы очень рад.
Я боялся утруждать ее этой работой, хотя очень интересуюсь пьесой. Я думал, что это утомит ее.Кроме самого нежного чувства к О. Н. и еще большей любви, – я ни в чем упрекнуть себя не могу.
Вполне понимаю ее чувство, оно еще больше трогает меня и привязывает к О. Н., но жаль, что она не может отдать себе отчета в той нечеловеческой работе, которую я несу через силу в конце утомительного сезона, в котором львиная часть работы пала на меня одного. Ей-богу, я едва стою на ногах. Постараюсь заехать сегодня к О. Н., но не знаю, хватит ли у меня на это сил.Благодарю Вас за откровенное письмо и надеюсь на то, что Вы поможете мне выяснить милой О. Н. роковое недоразумение.
Сердечно преданный
К. Алексеев
283*. К. К. Алексеевой10 мая 1908
Петербург
Дорогая Кирюля,
узнал, что в Москве эпидемия дизентерии. Советую не пить простой воды, не есть сырья и обжигать хлеб на спиртовке, как это советовал делать Владимиров. Кроме того, следить за желудками и не простужать их.Спасибо за твои милые письма. Если не очень лень – пиши. Последние дни особенно трудно и скучно здесь. Накопилось много визитов, и много народу стало шляться к нам напоследок. Вчера сыграл Штокмана, и остался еще один раз, в воскресенье. Сборы хорошие, что пишут – не знаю. Качалова арестовали было на пять часов, но мы подняли на ноги весь Санкт-Петербург. Дело в том, что дворник ошибся годом выдачи паспорта, и полиция, сочтя паспорт за фальшивый, арестовала Качалова. Не проще ли было взять паспорт, а не человека?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});