Я спотыкаюсь несколько раз — от потери равновесия и усталости, — пока меня не вталкивают в глухую хижину без окон, с пазом для запорного деревянного засова поперёк двери. Постройку поддерживает единственный столб посередине; тлеющий огонь в глиняном горшке, вкопанном в пол, освещает скамьи, покрытые звериными шкурами, и больше ничего. Я сажусь без приглашения. Дыхание коротко, перед глазами плывёт. Даже это ничтожное усилие оказалось чрезмерным.
Киан наблюдает за моей борьбой, затем говорит что-то двум воинам. Те смотрят на меня и уходят, закрыв за собой дверь.
— Они вернутся через мгновение. — Его отстранённость мгновенно исчезает, едва мы остаёмся одни; слова едва слышны — он приседает передо мной и извлекает что-то из небольшого мешочка на поясе. Пузырёк с зелёной жидкостью. — Выпей.
— Что это? — шепчу я в ответ, с опаской разглядывая его.
«Это поможет тебе уснуть. Крепко. Когда проснёшься — почувствуешь себя отдохнувшим». Он замечает моё затянувшееся недоверие. «Ты ещё слаб. Нельзя оставаться таким, если надеешься бежать сегодня ночью, а сегодняшняя ночь — наш единственный шанс».
Я нехотя беру склянку. «Не уверен, что мне нужна помощь, чтобы уснуть», — бормочу себе под нос на усталом Общем, а затем, по-ветусийски: «Почему эти люди… хотят… убить меня?» К сожалению, переводить с чужого куда легче, чем выуживать нужные ветусийские слова из собственной речи.
«Не они. Те, что в пути. Руарк и Роща». Он медлит. Наши взгляды встречаются. «Они боятся тебя, Странник». В ответе, мне кажется, скрыт полувопрос — но снаружи раздаётся оклик, и Киан вздрагивает прежде, чем я успеваю что-либо сказать.
«Пей. Сейчас», — снова торопит он.
Сквозь усталость пробиваются сотни новых вопросов. Только что названные имена мне ни о чём не говорят; я хочу знать, кто они такие, где я нахожусь, что, во имя всех богов преисподней, случилось с моей рукой в Лабиринте. Но отрицать неотложность в голосе Киана невозможно, и при всей моей растерянности его беспокойство о моей безопасности выглядит искренним.
«Когда мы окажемся на свободе, мне велено отвести тебя к одному человеку. Имени я не знаю, но мне сказали, что ты его узнаешь. Он говорит на твоём языке», — торопливо добавляет человек в белом плаще, видя мои сомнения. «Он всё объяснит».
Думаю, именно сочетание решимости и успокоения в его голубых глазах, а не внезапная надежда, что вспыхнула от этих слов, заставляет меня действовать. Я стиснув зубы опрокидываю зелёное зелье одним резким движением — чуть не давясь от горечи — и возвращаю склянку.
Мгновение спустя дверь с грохотом распахивается, и Киан прячет пустую бутылку — незамеченную воинами у входа — прежде чем повернуться к ним. «Fós aon rud», — рычит он, бросая на меня раздражённый взгляд. «Ná lig aon duine isteach nó amach go dtí anocht». Последнее — какой-то приказ, как мне кажется.
Двое мужчин расступаются, пропуская его, и Киан уходит, не оглядываясь. Дверь закрывается.
Снаружи глухо падает засов, и я остаюсь один.
III
СМЕРТЬ — ЭТО ДВЕРЬ.
Эти слова отзываются эхом слишком много раз — за день, минувший с тех пор, как я очнулся в лазарете Академии. Слова отца. Тщетное утешение призрака.
И всё же, молча вливаясь в толпу скорбящих и касаясь пальцами деревянного кораблика в своей сумке, я снова не могу не думать об этом. Не могу удержаться от сомнения: а вдруг его призрак и впрямь был — невозможным образом — чем-то большим, нежели порождением моего лихорадочного, отчаявшегося рассудка.
Здесь и сейчас я никогда ещё так отчаянно не хотел верить в то, что это правда.
Зубчатый гребень Некрополя высится на западе, заслоняя заходящее солнце. Сотни людей собрались, притихшие, вокруг погребального костра. Это лишь символ. Тело Каллида уже покоится в склепе Эрициев. Когда я прибыл несколько часов назад, я попросил позволить мне увидеть друга в последний раз. Мне отказали.
Горе — густое и тяжёлое — грозит задушить меня, пока я вглядываюсь сквозь толпу в пламя. Я глотаю его, загоняя глубже.
— Ты в порядке? — буркает по-кимрийски рыжеволосый крепкий парень, стоящий рядом. Он не смотрит в мою сторону, но я знаю: он заметил, как я время от времени шатаюсь.
— Да.
Эйдин хмыкает. Он один из немногих, кто не бросает на меня украдкой взглядов, хотя мы держимся позади и появились без предупреждения. С тех пор как мы сошли с Трансвекта из Академии, мы бродили по Агерусу — сидели и разговаривали под весенним солнцем, оттягивая своё появление на похоронах Каллида до последнего возможного момента. Это была моя идея. Многие из присутствующих захотят поговорить со мной о Юдициуме, но я пришёл сюда оплакать друга. Их вопросы могут подождать.
— Ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь.
— Обман зрения. Я уже не так симметричен, как прежде. — Мерцающий оранжевый свет выхватывает болтающийся пустой левый рукав моей туники. Шутки — лучшая защита от пустоты этой конкретной утраты. Всё равно больно. Половину времени кажется, что рука всё ещё на месте.
Впереди, тёмным силуэтом на фоне пламени, жрец привлекает к себе внимание. Его голос звучит в холодном воздухе.
Он совершает торжественное возлияние вина и начинает погребальную службу по моему другу.
Я слушаю, несмотря на то как это опустошает меня — больно думать о том, что сказал бы Каллид обо всём этом. Здесь так много людей. Сколько из них знали его? Многие, судя по одежде, — патриции: пожилые мужчины и женщины, вероятно из числа сенаторов Управления и богатых клиентов семьи Эрициев. Немало и таких, кто попросту спешит заявить о своей поддержке Магнуса Терция Эрициуса — можно не сомневаться.
Сам Магнус стоит впереди рядом с супругой, опустив голову; его две дочери — обе моложе Каллида — стоят рядом под покрывалами. Я вижу и Веридиуса по другую сторону костра: рядом с ним — кучка мрачных, бледных студентов. Индол, Иро, Аэква. Эмисса. Последняя перехватывает мой взгляд сквозь пламя. Я отворачиваюсь прежде, чем она успевает отреагировать.
Вскоре жрец уступает место Терцию. Впервые я получаю возможность как следует рассмотреть человека, с которым связал свою судьбу. Он худощав, чуть ниже среднего роста. Ходит с заметной хромотой. И всё же даже отсюда от