Он хмурится. Поворачивается ко мне целиком и смотрит с любопытством.
Удар сердца. Два. И я осторожно, очень осторожно впускаю крохотный осколок того, что произошло этой ночью. Боль острее любой телесной. Но мне нужно, чтобы он услышал это.
«Меня зовут не Вис». От этих слов у меня почти кружится голова. «Моё имя Диаго, сын Кристоваля. Я — я был — принцем Сууса до того, как Иерархия вторглась». Я прихрамывая возвращаюсь к обломкам. Тяжело опускаюсь на них. «Они убили мою семью и убили бы меня, не сбеги я. Я скрывался от них почти пять лет. И за всё это время о правде знали лишь Ангвис».
Я позволяю металлу подняться от груди, и маска опускается на лицо. Рука формируется из опор на моих ногах, и я сжимаю её перед ним.
«Я позволил им использовать меня». Мой голос ломается за железом. Безутешное признание — себе ничуть не меньше, чем ему. «Я позволил им манипулировать мной, потому что боялся — боялся за себя, за тех, кто мне дорог. Они убедили меня, что у меня нет выбора. Просили всё больше и больше, а я давал». Металл отступает обратно — к ногам, к доспеху. «Ты будешь служить им, пока не сломаешься или не умрёшь, Эйдин. И в конце ты не совершишь правильного поступка. Ты ничего не изменишь. Ты просто смягчишь один крошечный уголок их зла, помогая им продвигать другое». Я медленно качаю головой. Вкладываю в слова усталое горе. «Эти решения кажутся невозможными. Я знаю. Последствия застилают весь горизонт. Они знают, что мы ценим верность, семью и дружбу превыше всего. Но, мой друг, они — нет, и всегда найдутся люди, которых им можно будет обидеть. Которыми нас можно будет шантажировать. Пока мы позволяем себе быть их []пленниками, ничто не изменится». Я медлю. «И в конце они всё равно уничтожат тех, кого мы любим», — шепчу я.
Эйдин садится. Ошеломлённый, как никогда прежде. Смотрит на меня как на чужого, и я не могу вспомнить взгляда, который причинил бы мне большую боль, хотя злости в нём нет. Только потерянное, печальное замешательство.
Тишина, и я мрачно смотрю в землю.
«Тебя вынудили на это. Быть… таким». Наконец он делает жест. Произносит слова не как вопрос, а как успокоение для самого себя. Как отчаянное желание верить.
«Нет. Я говорил себе, что у меня не было выбора, но был. В этом-то и суть. Мне следовало провести черту давным-давно». Я делаю глубокий вдох. Ком в горле — но я безжалостно давлю его снова. Быть может, несправедливо говорить ему это сейчас. Но он должен знать. «Эйдин, Аэква мертва. Децим убил её на моих глазах сегодня, потому что погиб Иро». Его лицо кривится от неподдельной боли, но я продолжаю, не давая чувствам остановить меня. «Ты когда-то сказал мне, что смерть бессмысленна, если не меняет нас. Я не могу вернуть назад то, чему помог начаться, не могу изменить ничего из этого. Но я хотя бы могу попытаться придать этому смысл».
Он сидит. Ужас написан на его лице. Потрясение — и всё же он понимает срочность нашего положения, понимает, что какое бы решение он ни принял, его нужно принять сейчас.
«У меня очень, очень много вопросов. Большинство могут подождать. Но мне нужно, чтобы ты ответил хотя бы на один», — говорит он наконец. «Эти люди — Редивиус, Лаврентий, Децим — все они одинаковы. Один монстр с разными лицами. Так что у тебя за план? Почему стоит —»
«Бреак?» Голос отдаётся эхом в заброшенном переулке. Едва успеваю предупредить — и появляется второй человек, бывший с Эйдином, копьё наготове. Глаза расширяются, когда он замечает меня. Мою недостающую руку. «Ты из Катена».
«Шоллан». Эйдин опускает копьё и разводит руки, давая понять, что угрозы нет.
Глаза Шоллана заливает чернота.
Это происходит молниеносно. Эйдин шагает между мной и своим товарищем. Лицо Шоллана перекашивается. Дёрганый, или слишком горячий, или просто не готовый рисковать разговором — неважно. Он зол или напуган, и копьё в его руке. Рука замахивается назад. Я бросаю металлические осколки, когда он швыряет, достаю его в горло косящим, булькающим фонтаном — но опаздываю. Копьё уже в воздухе. Эйдин прямо на его пути.
И тут Диаго прыгает.
[]Копьё пронзает его в горло.
На миг я не верю в это. Острый вой боли из животного, которое шатается назад.
«НЕТ!» Я кричу. Алупи лежит на боку, дёргается и скулит — резкий, пронзительный звук. Стеклянные глаза Шоллана смотрят вверх. Руки Эйдина безвольно опадают — растерянность и потрясение — пока я не падаю на колени рядом с Диаго; тот скалит зубы и почти готов укусить меня, но я кладу руку ему на голову, и он просто хрипит, пока я его глажу. Время от времени в отчаянии перехватывает торчащее древко зубами.
«Вэк». Я не знаю, что делать. Руки в крови, но, как ни странно, меньше, чем должно было быть. Может, артерию пронзило мимо? «Нам вытащить это?»
Эйдин стоит рядом на коленях. Беспомощно жестикулирует. «Разве это не сделает хуже?»
Я стону и лезвием перерубаю древко. «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо», — бормочу я волку, и отчаяние в моём голосе звучит молитвой.
Диаго всё ещё рычит, но он поднимается на ноги. Глаза красные. Изо рта капает кровь.
«Как он ещё стоит?» — шепчет Эйдин, похлопывая его, будто этот жест как-то исцелит раны. Я мягко прижимаюсь головой к голове животного. Кажется, это немного успокаивает его.
«Не знаю». Сердце бьётся в ужасе и надежде. Алупи должен истекать кровью, но выглядит лишь раненым. Выглядит. «Гнилые боги. Нам нужно отнести его в Домус Телимус».
Эйдин смотрит на мёртвого солдата. Закрывает глаза. — Сиоллан тоже был здесь ради своих Септимов. Ничем не отличается от меня.
— Он отличался тем, что у него не было выбора. У тебя есть.
— Правда? — Эйдин наконец смотрит на меня. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? Чем бы сражение под началом такого человека, как Децим, было лучше этого?
— Ничем. Именно поэтому я не прошу тебя об этом. Боги, я намерен добиться того, чтобы Децим предстал перед судом, и для этого есть лишь один путь. — Я не оставляю сомнений