Главная причина всего этого заключается в том, что они безрассудно увлеклись чуждыми нам науками… и почитают греческие книги... Детей, которые от рождения (и даже в утробе матери) были посвящены небесам, они отрывают от материнской груди и обучают книгам и языку халдеев — вместо того, чтобы дети эти принялись за изучение иудейской веры в домах своих наставников…
Они изучают Закон, однако внутренне не согласны с ним... Им стыдно, когда они читают [вслух Тору] или произносят проповеди; они произносят устами своими [то, что написано], но пальцами подают знаки, намекая, что невозможно изменить природу, — и так они показывают всем, что не верят в сотворение мира и ни в одно из чудес, о которых рассказывается в Торе…
Итак, когда мы увидели, что нынешнее поколение стало испорченным и готово с легкомыслием относиться к религии, мы возвели ограду и укрепили стену вокруг нашей совершенной Торы. Если бы мы не поставили прочную изгородь вокруг виноградника Господа воинств, мы бы разделяли вину за их деяния. Потому мы и запретили самым строжайшим образом — и, как ты видишь, это поистине записано в Книге Завета, который мы заключили с Богом, — чтобы кто-то преподавал или изучал эти науки, пока ученик и учитель не достигнут возраста двадцати пяти лет и пока полностью не усвоят все тонкости Закона, дабы они не лишили его подобающей ему царственной значимости; ибо тот, кто в юности предастся Закону, не отвратится от него даже в старости[21].
Сторонники философии, последователи Маймонида пытались защищать его подход. Приведем фрагмент из оправдательного послания (ктав г̃итнацлут), которое провансалец Йедайа г̃а-Пнини (ок. 1270–1340) направил р. Шломо бен Адрету:
Тебе сказали, будто кто-то объяснял, что Авраам символизирует материю, Сара — форму, а колена Израилевы — планеты; но я уверяю тебя, что это совсем не так. В школах объясняют как аллегории только аггадические пассажи Талмуда, которые не могут быть поняты в буквальном смысле, и в этом мы следуем по стопам нашего великого учителя [Маймонида]... Что же касается преступления, в котором нас обвиняют, — а именно, что вместо Талмуда мы изучаем иноземные науки, то есть книги Аристотеля и его комментаторов, — то мы заявляем, что изучение логики, физики и метафизики полезно для укрепления религии; эти занятия дают нам доказательства существования Бога, пророчества, свободной воли, сотворения мира ex nihilo и т. д... Мудрецы Испании, Вавилонии и Андалусии, благодаря своему знанию арабского языка, могли использовать философские книги; они сумели доказать единство Бога и дать отпор антропоморфистам… но выше всех их поднялся наш великий учитель Моше бен Маймон, который постиг философию Аристотеля и его комментаторов, математику — не хуже Евклида и его последователей, астрономию — не хуже Птолемея и [ученых] его школы, медицину — не хуже Гиппократа и Галена. Он опирается в своей теологии на традицию, которую подвергает философскому анализу. Именно он дал лучшее объяснение пророчеству и успешно боролся с антропоморфистскими идеями, распространенными в его время. Мы видели послания, которые приходили со всех концов мира и критиковали его, во время первого диспута, главным образом за то, что он отрицал представление о наличии у Бога определенных размеров и образа. И Нахманид в своем послании к раввинам Франции тоже говорит, что Маймонид сделал больше, чем кто-либо другой, для низвержения антропоморфных идей. Как видно, в то время идеи антропоморфизма высказывались прилюдно. В самом деле, поэт Эн Видас [живший в тринадцатом веке] говорит о своих современниках в Испании, что они знают размеры Творца, но не упоминают об этом из боязни. Выходит, что отрицающие наличие размеров у Творца, с точки зрения этого поэта, неверующие. И, если мы больше не разделяем сии идеи, то обязаны этим изучению философии… Мы видим по письму, адресованному нам, что ты запрещаешь только изучение натурфилософии и предметов, с ней связанных, но дозволяешь изучение медицины, потому что в Законе против нее ничего не говорится. Математика [и астрономия] также не упоминаются, может быть, потому, что они не несут в себе вреда для веры... [однако] в дозволенных отраслях знания таится столько же опасностей для веры, сколько в тех, которые ты запрещаешь. Астрономия, например, ведет к астрологии и может привести к идолопоклонству; …что же касается медицины, то, обращаясь за помощью к человеку, как бы не вполне полагаются на Бога. Так, пророк упрекал царя Асу [2 Пар. 16:12] за то, что тот «в болезни своей взыскал не Господа, а врачей»…
Очевидно, что даже если бы сам Иисус Навин явился к провансальцам нынешнего поколения и стал убеждать их не изучать книги Маймонида, он вряд ли добился бы успеха, ибо они имеют твердое намерение пожертвовать своим состоянием и даже жизнью, дабы защитить книги Маймонида…[22]
Слова Йедайи г̃а-Пнини наглядно свидетельствуют о том, насколько распространен и популярен был подход Маймонида в Провансе в начале XIV в. С другой стороны послание Шломо бен Адрета показывает, насколько остро могли восприниматься противоречия между традиционалистскими представлениями и философией. Собственно, Маймонид прекрасно сознавал эти противоречия, и его учение содержит инструмент, который должен был помочь справиться с этой проблемой. Этот инструмент — представление о различных уровнях восприятия и исповедания иудаизма вкупе с особым способом подачи основ веры, скрывающим определенные истины, но и раскрывающим их для тех, кто способен их воспринять. Согласно Маймониду, есть представления масс, с которыми нужно бороться, ибо они противоречат чистому монотеизму (например, антропоморфные представления о Боге), есть основы веры, годящиеся для всех и каждого, которые он кратко сформулировал в Комментарии к Мишне, а затем изложил в кодексе «Мишне Тора», но есть и «тайны Торы», то есть отдельные разделы физики и метафизики, которые могут быть раскрыты лишь для достигших соответствующего уровня людей. Сам Маймонид стремился исправить лишь те представления традиционного иудаизма, которые казались ему