Королев достал из своей полевой сумки что-то напоминающее книгу, до того страницы ее были истрепаны и разлохмачены. Ни разу не споткнувшись, не сбившись с изумительного ритма древней летописи, который зачаровал нас с первых же слов, Саша прочел:
«Поучение Владимира Мономаха (вставлено в Лаврентьевский список летописи под тысяча девяносто шестым годом):
Вышедши на войну, не предавайтесь лени; не надейтесь на воевод, не потворствуйте себе ни в напитках, ни в еде, ни в сне; стражу расставляйте сами и ночью, везде поставив караул, сами Ложитесь вместе с Ёоинами, а вставайте рано; да нб снимайте с себя оружие второпях, не подумавши; от такой небрежности человек может внезапно погибнуть. Берегитесь лжи и пьянства — это губит и тело, и душу. Когда пойдете куда по своей земле, не позволяйте ни своим, ни чужим отрокам обижать жителей, ни в селениях, ни в полях, чтобы вас не стали проклинать. А куда пойдете или где остановитесь в пути, везде напоите и накормите всякого просящего; особенно чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел,— простой ли человек, или именитый, или посол; если не можете подарить чем-либо, то угостите пищей или питьем: эти люди, ходя по разным землям, расславят человека, как хорошего или как дурного. Больных навещайте, мертвого пойдите проводить: ведь все мы смертны; не пройдите мимо человека, не приветствуя его».
Когда Саша Королев кончил читать, сидевший у окна Коблик вскочил, и его табуретка, загремев, упала на пол. Он порывисто подошел к Саше и сказал, не стыдясь своего восторга:
— Саша! Как я тебе благодарен! Ты не можешь себе представить, как я тебе благодарен!
Глаза Коблика стали круглыми, как у ребенка, и сверкали от слез.
— Ведь это же действительно прекрасно! Это необычайно сильно. Ты прав — это настоящая поэзия. Нет, ты даже не понимаешь, что ты сделал... Ах, как я тебе благодарен. Ведь это же имеет прямое отношение к всенародному подвигу, к нашим мыслям о стойкости.
Саша Королев сказал Коблику с некоторым смущением:
— Александр Македонский тоже был великий человек, но зачем же ломать табуретки? •
Вечером, уже перед сном, когда мы с Кобликом вышли под звезды, он мне сказал:
— Я чувствую себя в долгу перед русским народом. После войны я обязательно напишу книгу об истоках русской философской мысли, обязательно. Это мой долг. Я вложу в эту работу все, на что я только способен.
28 октября.
В Америке жестокая борьба. Сенат против второго фронта. Думать так заставляет поправка, которую он внес к законопроекту о призыве юношей 18 —19 лет. Смысл поправки: солдаты этих возрастов могут быть отправлены за пределы США только после одногодичной подготовки.
Против поправки решительно выступает Рузвельт.
Черная Аня вызвала Коблика в сени.
— Я вам что-то хочу сказать.
Там, в темноте, она внезапно его обняла и поцеловала в щеку. Со стороны Коблика она, конечно, никакого ответного движения не вызвала. Он поспешил возвратиться в избу.
Эта двадцатилетняя девушка — анахронизм, слегка модернизированная «достоевщина». Отец ее часто менял жен. Жили постоянно в нужде. Несчастная мать своих детей не щадила — рано гнала их на заработки, была очень груба. В семье была атмосфера ежедневной брани, злобных стычек, серой нужды. Вдобавок все осложнялось интеллигентскими претензиями и бытовою беспомощностью, неприспособленностью к житейским трудностям. Безнадзорность. Аня рано стала интересоваться вопросами пола.
У Ани пришибленность запуганность. Боится замечаний и окриков начальства, все время настороже — а не думают ли о ней плохо, не собираются ли ее разыграть?
Ее угнетает то, что она некрасивая. Она все время говорит об этом. Профиль у нее очень неплохой, тонкий. Трагический разрез рта, как будто она все время жаждет чего-то. Фас плохой, но портит его главным образом блудливо-забитое выражение глаз, слишком близко поставленных, и испуганный, умоляющий почерк бровей.
Когда она на ходу попадается нам навстречу, между столовой и редакцией, у нее бывает такое выражение, словно она хочет сказать:
— Пощадите меня. Я гадкая девчонка. Во мне все зудит от тайных желаний. Но что же мне делать? Пощадите меня!
Вся ее походка, вся фигура говорит о том, что она чего-то стыдится. Ей неловко идти во весь рост, и она горбится, чтобы стать ниже, и даже не до конца разгибает ноги в коленях. Одно плечо держит ниже другого. Нашпигована множеством стихов о неудовлетворенности страсти, о брошенности, об обиде, щемящей сердце. В разговорах неизменно переходит на сексуальные темы.
Она лживая и злая. Может впутать в какую-нибудь скандальную историю. Интриганка. И в то же время она жалкая и несчастная, подкупающая своей начитанностью, знанием множества поэтов, которых без труда цитирует.
К нам прибыл маршал Тимошенко. Чего-то ждут. Но силы наши невелики, с ними вряд ли можно ждать крупную операцию. Подошли две новые бригады,— одна из них лыжная,— но и это слишком мало.
Сегодня всю ночь и вот сейчас слышна канонада. Стреляют немцы. Этого давно уже не было.
Коблик рассказал мне еще немного о своем детстве.
— Понимаете, я был таким дикарем, что, когда белогвардейцы пришли брать моего отца на расстрел, я расхохотался.
— Сколько вам было лет?
— Семь или восемь.
— Вы, вероятно, просто ничего не поняли?
— Вероятно. Что-то мне показалось смешным в крике людей, пришедших за отцом.
Отца увели, а Коблика с матерью заперли в сарай, требовали золота. Когда они вернулись в дом — квартира оказалась разграбленной.
Я спросил Коблика:
— Страшно было?
— Нет!
По-видимому, и в ребенке Коблике была какая-то оторванность от обычных житейских представлений, что-то чудаковатое, но глубоко своеобразное.
Необходимо культивировать у детей любовь к природе. Пускай они научатся, привыкнут замечать, что их окружает. Пусть у них разовьется внимание к деталям в природе. Знать куст с листвой, рисунок ветвей голого дерева весною, знать цветы, видеть, как вызревают капли росы, понимать жизнь квадратного метра живительной почвы—великая вещь. Все это расширяет объем любимого человеком мира, увеличивает число привязывающих его к земле ниточек. Все это спасет его в минуты отчаяния. Он поймет, что жизнь — больше горестного или трагического эпизода. Научится ощущать ритм жизни. Как бы ни был тяжек удар, он и в беспамятстве будет всем своим существом ожидать спасительной смены событий, поворота к лучшему.
Артемьев показал мне карточку очень красивой молоденькой жены, гораздо моложе его.
На этой большой карточке он сам тщательно подкрасил губы жене. Это