Среди ночи немец начал швырять в нашу сторону мины. Я засек время—шестнадцать штук за одну минуту, и так до самого рассвета. Ни одна не разорвалась ближе ста метров.
Вернулся в землянку и сначала не мог сообразить, почему вдруг на нарах стало свободно. Потом посветил фонариком под нарами: оказывается, Коблик передислоцировался от мин уже туда — такие у него глубокие познания о сопротивлении материалов.
12 октября.
Какой-то политрук рассказывал, как он встретил в лесу военкома батареи «катюш» и работника из Особого отдела. Они спрашивали дорогу на Коровитчино. Оказывается, во время отступления там брошены снаряды для «катюш» на восемнадцать залпов (!). Комиссар и особист шли взорвать эти снаряды, чтобы те не попали в руки к немцам.
Политрук предупредил, что там немцы и что оттуда не выйдешь. Комиссар ответил:
— Я и не собираюсь выходить оттуда живым!
«Война мышей и лягушек».
На берегу Заробской Робьи вырыта узкая щель. В нее свалилось множество лягушек. Я пробовал сосчитать и после ста шестидесяти сбился. Они пытаются выкарабкаться, цепляются за стенки, но срываются обратно, перекувыркиваются, вываливаются в песке, как в муке. По углам щели они лежат, напластовавшись в несколько слоев. У них обреченный вид смертников.
В этой же щели промышляет семейство мышей: одна взрослая мышь и трое мышат с блестящею, добротною шерсткой. Похоже на то, что они здесь процветают. Вид у них жизнерадостный, деятельный, они усиленно потрошат лягушек. Когда я наклонился к ним, послышался бисерный писк, и мыши мгновенно исчезли. В углу у них уже оборудована норка.
По дороге к Черному ручью на кустах справа и слева то и дело попадаются веточки, перевязанные обрывками марли. Это страдальческий путь в медсанбат, чтобы легкораненые сами могли найти дорогу.
На лесной дороге мы с Кобликом увидели восемь могил погибших бойцов. Когда мы проходили мимо, я сказал ему:
— Надо издать приказ по армии, чтобы все, кто проходит мимо могилы, отдавали бы воинское приветствие. Ведь каждый человек, как сказал Гейне, зто целый мир, рождающийся и умирающий вместе с ним. Под каждым надгробным камнем —история целого мира.
Коблик мне ответил:
— Это слишком будет сосредоточивать внимание на могильных вопросах и не будет действовать так, как вы того хотели бы.
Я не согласился:
— На войне так много поводов к могильным мыслям, что то, что я предлагаю, будет действовать именно так, как я хотел бы.
Помолчали. Прошли по грязи еще шагов десять. Я опять возобновил разговор:
— Я ждал, что вы мне так возразите. Мы не можем добиться, чтобы приветствовали как следует живых, как же нам удастся заставить приветствовать мертвых?
— Это верно.
— А боец мне ответил бы на вашем месте так: «Сколько бы ты его ни приветствовал, это не заставит мертвого подняться из могилы».
— Это тоже верно.
Мы разговорились о союзниках. Коблик сказал, что если Англия просто нас обманула, в ближайшие месяцы что-то произойдет. У нас и у Германии силы примерно равны. В конце концов обе стороны увидят, что дело идет о постепенном истреблении друг друга к выгоде третьей стороны и, может быть, придут к какому-то соглашению.
Эти рассуждения меня возмутили. Я спросил, стараясь сдержать раздражение:
— Что с вами? Вы устали? Надо совершенно ничего не понимать, чтобы думать о примирении с Германией. Вы ли это, Семен Маркович?
— Вы правы,— сказал Коблик.— Со мной происходит черт знает что. Откровенно говоря, от усталости у меня даже темно в глазах и кружится голова.
14 октября.
Куницын попросил меня сделать несколько докладов о традициях Ударной в 86-й бригаде —она только что вошла в нашу армию и еще не сделала ни одного выстрела. Коблик рад — ему приказано отправляться с лекциями в эту же бригаду. Я тоже доволен — в Шутовку вернемся вместе.
Когда мы как следует размялись и вошли в ритм неторопливой ходьбы, рассчитанной на многие километры, я сказал Коблику:
— Можно было бы написать книгу под названием: «Два слепца на военных дорогах». Слепцы, которые не знают своего будущего.
На привале я развернул одну из своих фронтовых тетрадей и наткнулся на запись о единоначалии: политработник обязан помогать строевому командиру, но ни в коем случае не подменять его,— командир должен отвечать за все, в том числе и за политработу. Как я был прав! Показал Коблику. Он сказал:
— Вы пророк!
Я ему ответил:
— Это пророчество мухи, жужжащей в пустом стакане.
Какое исковерканное, дикое место — Речицы, где расположился штаб бригады. С тех пор как я переночевал здесь однажды, деревню нельзя узнать—не осталось ни одного бревна: срубы разобраны на блиндажи, кирпич фундаментов — на печурки. Стоят одни только растопыренные, как рыбьи скелеты, остовы обгорелых ракит и кое-где валяется битый, раскрошенный, ни на что не пригодный кирпич.
В 86-й бригаде настроение у многих политработников подавленное: боятся занижения и ущемления тем, что теперь они не равны в правах с командирами, а всего лишь их заместители.
Бригадный военный инженер сказал мне, что комиссар саперного подразделения ведет себя как больной. В такой же
8 В, Ковалевские депрессии и комиссар санитарной части. Теперь, когда его подпись больше не требуется, все обращаются прямо к начальству, минуя его — бывшего комиссара.
225
Мне так нравится хорошая землянка, что иногда приходит в голову: вместо дачи под Москвою, которую я не имею средств построить, вырою где-нибудь на откосе, на склоне горы землянку. Стены — бревенчатые, печурка, окно в двери и, может быть, река под горой.
Коблика поражает моя жажда к людям, стремление все видеть и наблюдать. Он говорит—такая жажда может быть только у человека, который стремится во что бы то ни стало наверстать упущенное. Он предполагает, что этой жажды раньше у меня не было, что я придерживался флоберовского принципа «башни из слоновой кости». Недаром, по его мнению, на меня так подействовали слова Сократа: «Деревья и горы ничему меня не научили, пойду-ка я к людям».
Он прав: в юности у меня было лирическое, импрессионистическое восприятие действительности, и я мало обращал внимания на людей. Во время гражданской войны я мог бы сделать куда больше наблюдений и, может быть, даже записей, если бы уже тогда у меня был вкус