Мы ходили с Кобликом во ржи и беседовали. Большое наслаждение! У Коблика прекрасная память: цитаты — без конца. Жалею, что моя слабая память не дает мне возможности записать весь наш разговор.
Он говорил о наслаждении материи в преодолении самой себя, в вечном движении (вспомнил Гегеля о цветке!). Что всякое иное стремление, например к буддийскому покою,— застой, отсутствие свободы духа.
26 июля.
Вечерний час. (Перевести на героя романа мое восприятие вечера.) Мне трудно оставаться перед заходом солнца в закрытом помещении. Кажется, что теряешь что-то безвозвратно, если не выйдешь под открытое небо.
Щемящее душу ощущение безвозвратности уходящего времени, ощущение умирания дня. Полдень — неподвижен, день — незаметен; есть ощущение движения и во время восхода, но в нем нет ощущения утраты — впереди целый день.
В предзакатный час осязаема каждая минута. Я выхожу под открытое небо, как на молитву, как возвращаются к родной, любимой матери — с радостью и болью от сознания того, что и ее когда-нибудь потеряешь.
Это час, когда ощущаешь свое родство со всей вселенной, когда чувствуешь себя неотделимой от нее, но смертной частицей.
27 июля оставлены Ростов и Новочеркасск.
Эту тетрадь надо доставить в Политотдел армии для передачи в Военную комиссию Союза писателей: Москва, улица Воровского, 52, а затем моей семье.
В. Ковалевский
30 июля 1942 г. Деревня Шутовка, Залучского района, Ленинградской области.
Б Коровитчине подобрано у убитых немецких солдат более 150 писем.
Сегодня я был в седьмом отделении. Вот что пишет своим родным обер-солдат Бауэр — он так и не успел отправить своего письма:
«Наша позиция расположена в воде, в болотах. Отделения держат оборону на 400—500 метров шестью солдатами.
Здесь что-то происходит не так... Если бы фюрер знал, что за безобразия здесь творятся! Подошвы на моих сапогах еле держатся, обмундирование изношено до предела. Ни одного дня не имеешь покоя и мечтаешь только об одном: как бы выспаться. Вши снова мучат нас. По четыре-пять раз в день просматриваешь свою одежду и всегда находишь несколько штук.
Вся война — это сплошной разбой. Когда только будет конец этому?
Наша рота имела 120 человек, но я с ужасом наблюдаю, как страшно она тает с каждым днем».
Если бы мы могли подбросить сюда резервы, мы бы, безусловно, имели успех.
Но что будет на юге? Вопрос идет о жизни и смерти.
31 июля.
Пасмурно, холодно, но у ласточек на моем чердаке большое оживление. Ни одного птенца нет в гнезде — все пять сидят на жердях под самой крышей и на балках. Когда птенцы были так малы, что из гнезда виднелись одни только белые горлышки и черные темечки, отец и мать клювом вытаскивали из-под них засохший помет. Дней через пять птенцы уже самостоятельно становились на самый край гнезда и, повернувшись хвостиками наружу, оправлялись, не пачкая своего жилища. После этого они обязательно растопыривали перышки хвоста и, распуская то одно, то другое крыло, ковырялись в нем клювом — чистились. При этом они, от слабости лапок, теряли равновесие и, чтобы не вывалиться из гнезда, помогали себе взмахами крыльев.
Через день, через два птенцы уже намеренно как бы вываливались из гнезда и, не отпуская коготками край, трепыхали в таком положении несколько секунд крылышками. Это было уже настоящее упражнение — тренировка. Заметно выделялись два птенца — они первые из всего выводка осмеливались это делать. Остальные три были помельче — особенно один из них.
Еще через день самый крупный совсем вылез из гнезда и, помогая себе держать равновесие взмахами крыльев, пошел вдоль жерди, к которой приколочена дранка крыши и прилеплено само гнездо. Одна из взрослых птичек (отец или мать) порхала в воздухе, как бы звала его за собой. Один раз мне показалось — она хотела столкнуть птенца, чтобы заставить его полетать. Но он вернулся в гнездо, склевывая попутно мошек, сидящих на исподней стороне дранок.
На следующий день два птенца уже перепархивали из гнезда на жердь, пролетая до нее расстояние около метра. Видя, как взрослые продолжают кормить оставшихся в гнезде, «перволетатели» быстро вернулись в гнездо, опять — лётом. Интересно, что у всех птенцов уже так прочно вошло в привычку широко раскрывать рот, как только кто-нибудь подлетает к их гнезду, что на этот раз они открыли свои рты, даже когда подлетели их маленькие братья.
Еще прошло два дня, и все птенцы до одного выползли из гнезда на жерди, но из-под крыши никто не решался вылететь на волю.
Все эти суматошные дни учебы родители без устали летали за кормом. Я заметил, что рты раскрывают не все одинаково. Пищу получает тот, кто раскрывает рот шире и просит убедительнее.
Язык:
«Живем богато: спичка на пятерых, а бутылка — на одного».
« — Чья бумага лежит на столе?
— Не знаю.
— Ну, тогда скорее приласкай ее!» (Возьми себе.)
«Любовь — это разрывная пуля».
«Если бы нас так всегда кормили, мы бы приносили немцев на штыках прямо в штаб».
«Я быстро протирал своим денежкам глазки».
«Максимальный режим огня».
«Провода и те плачут». (Мороз.)
«Надо засамоварить» (поставить самовар).
«А то я тебе дам — душа на полянку».
« — Болит живот!
— Такой же случай был у моей коровы».
«Люблю, когда вы пишете в газете, есть что покурить солдатам!»
3 августа.
Замечательное выражение у командира танковой роты: «Мои танки начали танцевать вальс».
Под деревней Болышево, чтобы выскочить из-под бомбежек авиации, командир со своими танками ворвался в расположение немецкой пехоты. Немцы своих не стали бомбить. Вот тут и начался «танковый вальс», то есть разворот на одной гусенице. При этом растирается «в порошок» огневая точка врага, раздавливается блиндаж.
Только что возвратился из 42-й бригады Коблик. Признался, что скучал без меня. Большая потребность у нас обоих многое обсудить, особенно после приказа № 227.
Губер мучит меня своей «золотой улыбкой».
Возвращаемся с Кобликом с прогулки. Через окно вижу одну только спину Губера, но этого мне достаточно,— Губер весь улыбается: об этом говорит — блестит—его лысинка и потолстевшая от улыбки, так что ее видно даже сбоку, щека.
Вчера разговор с Куницыным в сенях общего отдела. По своей инициативе обещал отыскать помещение для моей работы. Губер при этом присутствовал и все слыхал о помехах в моей работе.