Другой эпизод под Коровитчином (тоже рассказал мне Королев).
Немцы окружили четырех бойцов. Командир отделения разведчиков Алексеев был тяжело ранен. Трое его товарищей решили пробиться к своим. Они хотели вытащить с собою Алексеева на плащ-палатке. Он отказался. «Вы идите,— сказал он,— а я помогу вам огнем».
Трое стали ползти и пробиваться. Алексеев стрелял по немцам из автомата, отвлекая огонь на себя. Когда патроны подходили к концу, он крикнул: «Товарищи, прощайте!» Они видели, как он успел дать короткую очередь себе в грудь.
Язык:
«Грязно-рыжая, как будто заржавленная голова».
«На данном огрызке времени».
«У нас выколупливается, налаживается самодеятельность».
«Меня отнесли на носилках под лучи — на лучах врач сказала: «Вы недолговечны».
«Она очень хорошенькая на разговор».
«Красивая, как гадюка».
14 июля.
Наши освободили Великое Село.
Тем временем 11-я армия взяла Василевщину, перерезала единственную пригодную для колес дорогу, по которой Старорусская группировка немцев общалась с 16-й армией в Демянском котле. Куницын сказал: наша задача — опять наглухо замкнуть в мешке 16-ю армию.
Опасаясь окружения, немцы ушли из деревни Быстрый Берег. Конечно, они заминировали все, что возможно. Разгадать секреты вражеских минеров очень трудно. Одну из ветхих избенок саперы решили просто взорвать, бросив в нее пару противотанковых гранат. Но хозяйка-старушка взмолилась, просила пощадить последнее ее убежище.
Начальник инженерной службы батальона пожалел ее. Сапер по его приказанию начал разминирование, а инженер стоял на пороге метрах в двадцати. Первую мину натяжного действия сапер заметил сразу: от ручки двери к ней была протянута проволока. Обезвредив ее, сапер вошел в горницу; ничего подозрительного он там не обнаружил. Когда он дошел до середины — все взлетело на воздух. Мина нажимного действия была положена под половицу. Удивительно, что сапер остался жив,— его только оглушило; удар исходил от центра и взрывной волной избу вместе с крышей разбросало в разные стороны. А саперный инженер был убит на дороге бревном.
16 июля.
Ко мне подошел Саша Королев, положил передо мной армейскую газету.
Я прочел на первой полосе:
«Военное искусство и воинская доблесть.
Сегодня мы помещаем материал о замечательном подвиге мл. сержанта Федора Чистякова. В одном шестичасовом бою он уничтожил свыше 200 фашистов.
Об умелых и опытных воинах говорят, что они так знают свое оружие, словно сделали его сами. К Федору Чистякову эти слова применимы в буквальном смысле — он сам собрал из найденных частей станковый пулемет, которым действовал в этом бою».
Федя добился-таки своего — он войдет в историю Великой Отечественной войны.
Михаил Светлов уже написал стихи, на днях они тоже появятся в газете. Там есть такие строфы:
Замолкли под вечер раскаты боев. Темны коридоры траншей.
Возьми-ка гитару, Василий Славнов, И спой и сыграй для друзей.
И питерский слесарь — наш друг Чистяков Прилег за «максимом» своим.
А зарево новых победных боев Уже полыхает над ним.
Завтра иду в лыжный батальон.
Необычайную картину застал я в лыжбате. На леса и болота спустился нерукотворный, невообразимо красивый вечер с густо-шафрановыми переливами красок в небе, которые истончались, нисходили до бледного аметиста. На переднем крае стояла такая удивительная тишина, словно Федя истребил не только «свыше 200», но и всех врагов вообще, и к тому же убрал с неба всю хмурь, не оставив на нем ни единого пятнышка.
Под березками вокруг Феди сидело все батальонное начальство и даже комиссар бригады. Все пели, порою чокаясь алюминиевыми кружками с разбавленным спиртом, а комбат Василий Славнов перебирал струны гитары.
Дали кружку и мне. Я тоже пел вместе со всеми и, обретя удивительное чувство свободы, вновь и вновь остро ощутил, что такое фронтовое братство, до радостного озноба в душе, до состояния, близкого к ощущению пронзительного счастья. Но для полного счастья не хватало все же слишком многого: чтобы война уже закончилась, и чтобы все из могил поднялись, стряхнули бы с себя землю и вместе со всеми нашими родными и близкими сидели бы сейчас вместе с нами и пели, и чтобы это длилось без конца, не обрывалось никогда.
У Феди Чистякова забинтована левая рука, повязка ослепительно белая,— должно быть, перевязали совсем недавно. Он тоже пил и пел, но почему-то оставался все время очень грустным. Почему? Может быть, ему не хватало тех, кто лежит в могиле? Он стал больше курить и глубже затягиваться, но словно бы помолодел еще больше. Хотелось отобрать у Феди кружку и сказать: «Детям пить нельзя!»
Перед сном я спросил Федю: почему он-такой невеселый? Он дал мне прочитать письмо. Ночи стоят белые, ленинградские, заря сходится с зарею,— читать можно, не напрягая глаз.
Когда я кончил, тихий Федя был весь в слезах. В письме говорилось, что отец Феди «погиб на боевом посту», а бабушка лежит в Ленинграде под развалйнами дома, в который попала немецкая бомба.
Письмо вручили Феде, когда бой уже начался: немцы полезли на Астрилово. Не страшась больше никаких взысканий, Федя в четвертый раз пошел к Славнову и снова попросился в бой. Про письмо он не сказал ни слова.
Случилось так, что как раз в эту минуту замолчал Федин пулемет. Славнов приказал Феде бежать в Астрилово, устранить помехи в пулемете и тотчас же вернуться и доложить, что там происходит. Он отдал Феде свою каску. Федя взял автомат, два диска, две гранаты и побежал.
Помеху в пулемете — простой перекос ленты — пулеметчик мог бы устранить и без Феди, но он был уже тяжело ранен.
Как только Федя наладил пулемет и, взглянув через амбразуру блиндажа, увидел немцев, он уже больше за весь этот день, за шесть часов боя, не вспомнил ни разу, что он должен вернуться к Славнову и доложить обстановку.
Немцы, подумав, что пулемет уничтожен, поднялись и шли на блиндаж во весь рост, по совершенно открытому месту, по астриловским огородам. Вот здесь Федя и уложил их больше всего. От деревни не осталось даже фундаментов — весь кирпич давно уже разобрали на печки-времянки. Когда немцы залегли, Федя продолжал бить их на земле, на выбор — укрыться им было уже негде.
В блиндаж вскочил комроты Высоцкий.
— Федя! — крикнул он.— Обходят по кустам!
Узкая щель амбразуры не позволяла вести круговой обстрел. Высоцкий помог Феде вытащить пулемет на потолочный накат блиндажа. Сверху хорошо было видно, и