В большом ходу выражение: «Или Наркомздрав, или Нар-комзем!» Это значит: или ранен, или могила! Больше трех боев человек не выдерживает.
6 апреля.
У нас новый командарм — Герой Советского Союза генерал-полковник Чибисов.
Приехал маршал Тимошенко. Придано много новой техники и новый корпус (90-й). В затылок к нам подошла 10-я гвардейская армия. Конники. Воздушная армия. На плацдарм за Великой всунуто все, что можно было от нас взять. Похоже на то, что здесь направление главного удара для нашего фронта.
Лунная ночь. Блестят скаты холмов. Днем солнце разъедает и рыхлит поверхность снега. Фактура снега напоминает ту манеру мастеров Палеха, к которой они прибегали, изображая горы и скалы: уступчато-пластинчатая. Эти миниатюрные площадочки-«скалы» солнце подтачивает, рушит с легким шорохом; если пристально всмотреться, то заметишь, что тающий снег шевелится. А к вечеру все это подмерзает и, как облатка, покрывается тонкой, хрустящей корочкой. Она-то и блестит под луной. Все холмы, там, где нет леса, стеклянно блестят под луной.
Непрерывно гудят самолеты, наши и «его». У него есть какая-то новая машина, со звуком мотора, похожим на непрерывное, напористое мяуканье злой кошки под лунными облаками.
На нашем участке ничего не получается. У немцев безотказно работает разведка: мы снимаем какую-нибудь часть, перебрасываем на новое место, немцы тоже почти одновременно снимают противостоящую ей свою часть и перебрасывают ее вслед за нашей. К нам подошло много новых дивизий, 12-й корпус, но и немцы перебросили сюда все части, которые стояли против этих же дивизий, и, главное, подтянули очень много артиллерии.
Придерживаются новой тактики. Во время нашей артподготовки они не молчат, как раньше,— тоже открывают огонь, бьют по штабам, по артиллерии, по тылам. А когда мы переносим огонь в глубину, давая дорогу нашей пехоте, немцы сосредоточивают свой огонь, накрывают наши боевые порядки.
Старая история: новые артиллерийские части подошли лишь накануне наступления и еще не успели провести разведку, засечь цели, пристреляться.
В тылу стоят кавалеристы, они просят пробить им ворота шириною километра в два, пропустить в прорыв, но пехота не справляется с задачей, прорыва не получается.
Надо или подавить артиллерию врага, или бросить вперед такую массу пехоты, которой у нас здесь нет.
Со снарядами туго — раскисли дороги. Немцы любою ценой будут не пускать нас в Прибалтику, опасаясь за Восточную Пруссию.
16 апреля.
Первая командировка после возвращения из госпиталя. Пешком до реки Великой и обратно — это километров шестьдесят. О как я устал! Дороги совершенно отказали — недоступны для колес. Сотни машин стоят впритык, одна к другой, и ни туда и ни сюда.
Весь наш Военный Совет целый день пребывает на главной дороге, пытается побороть природу, барахтается в этой грязи, как муха, прилипшая к бумаге с клеем. Квадратный толстяк Тележников и тот тычет пальцем то туда, то сюда, указывает бойцу, который тащит на плече фашину, куда ее уложить. Я имел честь откозырять члену Военного Совета фронта Булганину. Он одиноко стоял на пустынном отрезке дороги. Вид у него был такой, будто он совершенно не верил, что дорога когда-нибудь подсохнет.
В стороне, вдоль кустов, где посуше, проскакала кавалькада на великолепных конях — командующий фронтом Попов со своими штабами.
Выезжал на дорогу и маршал Тимошенко. Ходит легенда, что к нам прибыл Ворошилов. Это сказал мне какой-то незнакомый боец. Мы вместе с ним видели возле Глушкова, как генерал-кавалерист перебирался сюда в утлой резиновой лодочке из штаба, отрезанного половодьем. Боец сказал мне:
— Минут двадцать как таким же манером Ворошилов переправился. Старенький — с палочкой ходит. Сидит в лодке и палочкой по воде пишет.
В штабе мне сказали, что это легенда. Просто бойцу хотелось, чтобы здесь был Ворошилов или Буденный.
Дорога так плоха, что приходит в голову: зачем лезть на дорогу и тонуть в этой грязи, не лучше ли продираться целиной через кустарник?!
В медсанбатах не хватает медикаментов. Палаты переполнены ранеными, которым необходима госпитализация. Но эвакуировать нет никакой возможности — колеса не вертятся. Запасы продовольствия тоже на исходе — армейские склады опустошены. '
С холма, где до войны была деревня Вече, а сейчас — пепелище, дорога просматривается вниз на многие километры. Непрерывная, шевелящаяся от движения цепочка бойцов: несут серые мешки с продовольствием, несут ящики с патронами, несут снаряды — ракеты для «катюш». На человека по одной ракете, а если снаряды, то по два для 76-миллиметро-вых пушек или по одному для 152-миллиметровых. Шагают с надсадом, медленно, тяжело отрывая ноги от цепкого месива. Дорога профилированная, но грунтовая, совершенно не рассчитанная для транспортного потока, питающего две армии (Ударную и 10-ю). Говорят, что в сутки здесь проходило туда и обратно до 8 тысяч машин.
Дорогу сейчас строит, вернее сказать, штопает как раз тот кавалерийский корпус, который должен кинуться в ворота прорыва и развить успех. Зрелого леса здесь нет, по сторонам дороги стоит густой кустарник: ольха, лозняк, жиденькие березы. Бойцы рубят хворост, вяжут фашины и тащат на дорогу. Фашина свисает с плеча, пружинит, упруго покачивается в такт с шагами. Какой-нибудь майор из штабных, в пожарном порядке поднятый на это дело, показывает бойцам самые разжеванные танками участки дороги, и бойцы сбрасывают в топь свои фашины. В особо безнадежных местах саперы укладывают лежневку из бревен, но она тут же уродуется; если по ней пройдет несколько машин — грунт раскис и не держит.
По обеим сторонам профилированной дороги ездовые стихийно прокладывают по целине новые грязево-гужевые дороги. То там, то здесь падает лошадь, ее поднимают, вытаскивают бойцы, но она падает на колени снова. Кнуты, матерщина... В одном месте из черного теста земли торчит одно только темя танковой башни и ствол орудия—засосало.
И всюду, всюду неистребимые, никем не заменимые труженики войны — матушка-пехота, заляпанная по грудь неотвязной, как смола, грязью.
Пока я двигался к фронту, миновал несколько оркестров. Тяжелое небо в свинцовых облаках, перемежающийся дождичек и такие неожиданные в этой хмари высверки медных труб, прозрачные, льдистые, бодрые мелодии маршей. Музыка и присутствие генералов подчеркивает, прямо-таки кричит, как срочно надо раскупорить, открыть для движения дорогу.
Ночью пошел дождь без передыха, дорога окончательно вышла из строя.
Но как ослабела Германия, как обессилели фашисты! Ведь вот она, целый день перед глазами — великолепная неподвижная цель для бомбежек и пулеметных очередей с воздуха. Но ни одного вражеского самолета над закупоренной дорогой с сотнями машин, груженных боеприпасами.
Немцы пытаются бомбить только переправу на реке Великой. Я видел шесть налетов, от начала и до