Почему у этих разоренных, обездоленных людей, у которых погибло много близких, родных, на первом месте не мысль о возмездии, а боязнь — как бы мы не совершили в Германии несправедливости. Почему?
Она же, эта женщина, сказала мне, что «немцы бывают разные».
Пришли немцы жечь деревню. Одна женщина повалилась немцу в ноги, начала умолять его, чтоб он не жег ее избу. Немец отошел в сторону и заплакал. Но потом все-таки поджег избу, сказал, что его расстреляет командир, если он не выполнит приказ.
Немцы привезли в Выбор священника. «Стриженный под польку». Очень не понравился крестьянам. Особенно оскорбил он их тем, что после службы предложил помолиться «о скорой победе над супостатами». Тут же, в церкви, молящиеся начали шептаться между собой: «Это кто же «супостаты»? Наши мужья, сыновья супостаты?» Никто после этого в церковь не ходил.
Прошу доставить эту тетрадь в Политотдел армии, чтобы она была передана в Военную комиссию Союза писателей, а потом — моей семье.
В. Ковалевский
1944 г. Деревня Яковлевское.
29 марта.
Кругом в деревнях уже знают, что здесь разместилась редакция, а значит, появилась и бумага. То один председатель колхоза приходит, то другой: «Дайте бумаги».
Немцы только что прогнаны. Происходит восстановление советской власти. В колхозах, в сельсоветах — повсюду идет составление всевозможных списков, всякого рода учет, инвентаризация, планы. Нужна бумага!
Я разговаривал с председателем одного из ближайших колхозов.
Он рассказал мне, что в деревне Бараны жители, увидев приближение немцев, все разбежались. Остались только два семидесятипятилетних старика: один — глухой, другой — совершенно слепой. Как разговаривали они с немцами, никто не видел. Когда можно было уже вернуться в деревню — обоих стариков нашли убитыми: у слепого руки были связаны сзади проволокой и в живот воткнут нож, а на спине — следы от пуль. Звали слепого Никитою.
Много было разговоров, что немцы около двух лет строили оборону на линии Нарва — Псков — Опочка. Три дня тому назад 208-я стрелковая дивизия нашей армии небольшими силами прорвала эту оборону, форсировала реку Великую и на другом берегу захватила плацдарм.
Дальше у немцев нет никаких сколько-нибудь серьезных укреплений. Если бы у нас было свежих корпуса два, мы вышли бы к Риге. Но у нас нет сил — все брошено на юг. И отлично! Там решаются важнейшие вопросы.
Пахнет развязкою. Надеюсь, что этой тетради мне хватит до конца войны.
«В России каждый писатель был воистину и резко индивидуален, но всех объединяло одно упорное стремление — понять, почувствовать, догадаться о будущем страны, о судьбе ее народа, об ее роли на земле» (Горький) *.
1 апреля.
Немцы называют линию обороны Нарва — Псков — Опочка «Пантерой». Пленные говорят, что есть приказ Гитлера: во что бы то ни стало отбросить нас назад, за Великую.
Нам приказано во что бы то ни стало удержать плацдарм (15 кв. км). Ставка придает этому куску земли большое значение. Немцы контратакуют, вводят в бой танки. Все атаки отбиты нами.
При прорыве «Пантеры» были применены деревянные лестницы, как при штурме Измаила, в суворовские времена. Их прислоняли к крутому, обрывистому берегу Великой. Длина лестниц 7—8 метров.
3 апреля.
Несколько дней назад Красная Армия вступила на территорию Румынии. Опубликовано заявление Советского правительства:
1 Собрание сочинений, т. 24, стр. 66.
«Верховным Главнокомандованием Красной Армии дан приказ советским наступающим частям преследовать врага вплоть до его разгрома и капитуляции.
Вместе с тем Советское правительство не преследует цели приобретения какой-либо части румынской территории или изменения существующего общественного строя Румынии, и вступление советских войск в пределы Румынии диктуется исключительно военной необходимостью и продолжающимся сопротивлением войск противника».
А на нашей «Пантере» без перемен. Немцы бросаются в контратаки. Отбиты. Отлично воюют солдаты из нового пополнения, хотя они совсем еще не обстреляны. Это люди из освобожденных районов, а ведь насчет их стойкости были большие сомнения: не развращены ли они, мол, немцами? Военный Совет объявил благодарность этим людям, удерживающим плацдарм за Великой.
Сюда приказано стянуть все тыловые части, отобрать здоровых людей, откуда только возможно, и завезти десятидневный запас продовольствия, чтобы во время половодья на плацдарме можно было вести самостоятельную жизнь. По словам Королева, туда понапихали столько людей, что каждый снаряд немцев причиняет ущерб, не может упасть мимо.
Между тем и немцы не сидят сложа руки: перебросили из Эстонии танки и подтянули значительные силы. Только бы удержать нам этот плацдарм во время половодья.
А я все сижу (больше лежу) на положении больного. Нет сил идти на передок — никак не оправлюсь от контузии. Смотрел фильм «Суд идет». Эту картину о харьковском процессе над фашистами показывали у нас для группы пленных латышей. Все они изъявили желание пробраться в тыл к немцам, в родную Латвию, и рассказать правду о Красной Армии.
Странный вид у этих бедняг, одетых в немецкие шинели: они похожи на певчих из церковного хора.
После просмотра фильма, в котором показаны ужасающие зверства фашистов, начальник седьмого отделения Пши-бельский спросил у латышей об их впечатлении от картины.
— Мы подавлены! — сказал один из них довольно вяло.
В голосе его товарища были более искренние нотки:
— Мало! Повесили их, и только. Этого мало!
— А что же, по-вашему, надо было с ними сделать? — спросил Пшибельский.
Первый:
— Поджарить на сковороде!
Второй:
— И немного содрать кожи!
Третий:
— Сколько они загубили людей, а повесили только четырех.
Вообще латышские части у немцев оказались нестойкими. Немцы их обманули, сказали, что используют только для защиты границ Латвии, а теперь бесцеремонно распоряжаются ими как хотят.
Просматривал в седьмом отделении протоколы опроса пленных немцев.
Пленный Ау сказал:
«В победу Германии никто из солдат не верит. Нам теперь безразлично, как война закончится, лишь бы она поскорее закончилась. Настроение солдат плохое. Мы видим, что наша армия всюду отступает. На родине наши лучшие города превращаются в развалины. У многих солдат моей роты погибли родители, братья и сестры. Для таких солдат теперь все безразлично».
Пленный Мюллер сказал:
«Мой Гамбург разрушен. Внутри города нет ни одного завода, ни одной фабрики, которые продолжали бы работать.
Во время бомбардировки можно было видеть ужасные картины: обезумевшие люди выскакивали из домов и увязали в расплавленном асфальте улиц. Я лично видел, как один фельдфебель и ефрейтор вытащили обгоревшие трупы своих родных и здесь же, на