— Однажды, братцы, в одном улье я заметил драку. Сказал отцу. Он определил сразу: «Сашка, появилась чужая пчела. Делай, как я тебя научу. Возьми в щепоть муки— только самую малость — и припудри мукой, припороши всю драчку. А завтра, чуть свет, до вылета, загляни к старику в его ульи. Только боже тебя сохрани — ошибиться: сначала проверь, точно ли они дерутся. А если это факт, разговор с соседом у нас будет короткий».
Я так и сделал. А надо вам сказать, что рядом со школьным садом держал пчел довольно-таки препротивный старикашка-единоличник, из таких богобоязненных, которых не успели еще сдать в краеведческий музей. Этот праведник тренировал своих пчел на разбой.
Чтобы заставить пчел воровать, надо их раздразнить даровым медом. Весною, как только выставят ульи, а взятка еще большого нет в природе, старик ставил у себя на пасеке пустую бочку из-под меда, вроде бы просушить ее на солнце. Пчелы, чуя у себя под боком мед, бросались на легкую добычу, выбирали остатки меда со дна бочки. Когда в бочке ничего больше не оставалось, пчелы не искали цветов (ведь их сок требовал еще труда, переработки); развращенные легкой добычей, они теперь искали готовый мед, летели на соседние пасеки и нападали на слабые семьи, как фашисты.
Пиратскую стратегию старик применил и на сей раз. А я, как мне велел отец, так и сделал: вечером обсыпал мукой, а утречком, еще по холодной росе, пробрался с луговой стороны к старику в сад и в первом же улье увидел пчел в белых крапинках от муки.
Отец пошел к старику. Старик начал оправдываться:
«Что ж я могу сделать! Ну, недосмотрел, выставил бочку,— теперь уже поздно, я ничего не могу сделать».
На это отец сказал ему;
«Ну, смотри, тогда не обижайся. Мое дело предупредить, а там пеняй на самого себя».
Отец поставил у себя пустой улей с одной только миской, а в миске — мед. Вместо входа в улей он приладил узенькую трубку с такой дырочкой, чтоб пчела могла только-только пролезть. А вход в улей со слабыми семьями отец и вовсе заткнул репьями—хода грабителям нет, а дышать улей через репьи вполне может.
Вот пчелы старика кинулись с восходом солнца в школьный сад. Слабые семьи закрыты, а сильные не пускают к себе. Тогда фашисты полезли по трубочке в пустой улей к миске с медом. Они густо перли и перли по трубочке, а обратно выбраться не могут: найти трубочку с обратной стороны трудно — перед ней нет посадочной площадки — летка, она висит в воздухе. А если даже и найдешь дырочку — она занята: по ней ползут и ползут пчелы в улей, а задние на них напирают. Получилась ловушка.
Отец приказал мне пойманных грабителей закопать в землю. На другой день, чуть взошло солнце, опять устроили ловушку.
Через два дня старик пришел к отцу и сказал:
«Ты у меня покрал пчел».
На это отец ему ответил:
«Я же тебя предупреждал — будешь пенять на самого себя».
Мы сидели с Кобликом и слушали как зачарованные. Ничего подобного из жизни пчел мы себе даже и вообразить не могли. Коблик сидел с приоткрытым, как у малого ребенка, ртом. Королев кончил, а мы оба молчим. Потом Коблик задал детский вопрос:
— Саша, а тебя часто кусали пчелы?
— Пчела не собака — она не кусается, а жалит,— сказал Королев.
В это время мелко задрожали, позванивая в окнах, стекла— полуторка подруливала к избе. Видно было, как Артемьев соскочил с подножки. Саша Королев сказал:
— Какая умная лошадка! Вовремя подъехала, а то я так и не успел бы досказать вам, почему немецкий пролетариат стреляет в строителей коммунизма.
Довольный своей притчей, Королев затрясся было от смеха, но тут же его скрючило на сторону, и он стиснул зубы, чтобы не застонать от боли.
Мы с Кобликом вышли проводить Сашу, помогли подняться в машину и усадили его рядом с водителем. Как только полуторка тронулась с места, ее начало мотать из стороны в сторону на колдобинах изжеванной колесами дороги. Видно было, как Саша изменился в лице от боли. Он повернулся на сиденье спиной к водителю и, выставив ногу вперед, уперся ногой в дверцу кабины, чтобы не удариться об нее простреленным плечом.
Набирая скорость, машина скрылась за последней в деревне избой, с которой вчера при бомбежке смахнуло взрывной волной крышу.
— Вячеслав Александрович,— сказал Коблик,— а все-таки Саша сумел заговорить зубы нам обоим; так ничего и не сказал о своем участии в бою.
16 октября.
Прощай, Ореховка! Больше никогда уже на войне не будет у нас такого жилья, как в избах Ореховки.
Весь Политотдел стянут в Бор. Предстоят какие-то перемены. Вчера ходил в госпиталь № 222, хотел исследовать желудочный сок. Не смог — госпиталь уже на колесах — переезжает в другое место. ЭП-68 тоже перебрасывают.
Хорошо, что я успел закончить брошюру.
17 октября.
Сидим в глухом лесу, занимая блиндажи снявшегося отсюда КП армии. Питаемся сухарями. А уедем, говорят, совсем недалеко — будто бы в район Залучья. Досадно. Хотелось бы совсем переменить фронт. Засиделись.
Наш участок под Руссой, Ленинград и Карелия — самые застарелые места на всем гигантском фронте Отечественной войны.
У меня большая перемена: я опять включен в штаты редакции как писатель.
Дело в том, что мне уже два месяца не платили денег — я был снят со штатов. Упразднили какую-то штатную единицу, за счет которой я существовал, и решение вопроса обо мне все откладывалось и откладывалось.
Три дня тому назад показывал Тележникову законченный текст брошюры. После того как он одобрил ее, я напомнил о себе. Решили с ним, что я возвращаюсь в редакцию. Теперь это будет моя основная работа, а история — дело моей совести, если останется время.
Убежден, что такое решение устраивает Тележникова, потому что ему понравилась брошюра по истории Ударной. Он увидел, что агитаторам теперь есть что взять в руки, и вариант большой истории перестал его беспокоить — с ним можно, мол, не торопиться.
Не знаю только, как сложатся у меня отношения с Петушковым, который всегда ревниво относился к моему независимому положению в армии.
20 октября.
Наши победы союзники называют чудом. Надо знать хотя бы некоторые цифры, чтобы понять, что происходит. У нас тыл чудесный — там люди трудятся героически.
Кировский завод (б. Путиловский) был переброшен из