Мне было глубоко жаль его, но его тон не располагал к сочувствию.
— Странно,— сказал я, отступив с дороги (он подходил ко мне все ближе и ближе).—Если хотите знать мое мнение — вот оно: если бы вы работали как агитатор на передке, скажем, в полку или в батальоне, и работали с азартом, с каким набросились на меня, вы принесли бы гораздо больше пользы, чем с винтовкой, которую вы даже не умеете как следует держать в руках.
— Йо поймите меня,— перебил Лисаветский,— когда я выступаю перед бойцами, я в глазах каждого из них читаю насмешку и упрек: Гитлер истребляет твой народ, а ты звонишь трепаным языком. Становись рядом с нами — плечом к плечу!
— Ну, знаете ли,— сказал я,— такие вопросы не решаются методом истерии. Саша Королев колол и умертвлял фашистов в бою, но делал он это без всяких деклараций, в силу жестокой необходимости — в момент боя, по соображениям высшей целесообразности. При этом он возглавил, повел вперед бойцов. Без него они могли бы дрогнуть и погибнуть. Но истерика и мужество несовместимы.
— Что вы этим хотите сказать?
Лисаветский подступил ко мне еще ближе, казалось — еще мгновение, и он возьмет меня «за грудки». Но вдруг он устало тряхнул сверху вниз обеими руками и проговорил: «Ах, идите вы все к чертовой матери!» — и пошел от меня прочь. Пройдя шагов десять, он обернулся и крикнул:
— Вот увидите, вам будет еще стыдно, нестерпимо стыдно!
Утром он впервые отправился в командировку не один, а с Артемьевым. Они пошли в 130-ю московскую дивизию.
В тылу, вероятно, не очень понимают, как изменились люди войны, фронтовики. Произведен целый ряд изменений в армии: отмена института комиссаров, единоначалие, погоны... Забыты времена паники, страха перед автоматчиками и перед танками. Наша армия вооружилась прекрасной техникой, окрылилась победами.
Чем больше мы воюем, тем крепче становится армия.
9 сентября.
Вчера вечером мы слышали по радио залпы — салют из Москвы,— освобожден Донбасс. А сегодня утром узнали: Италия капитулировала.
«Заявление Эйзенхауэра о капитуляции Италии.
Лондон, 8 сентября. Агентство Рейтер в радиомолнии из Нью-Йорка сообщает, что союзники предоставили Италии перемирие.
Ниже приводится текст заявления, опубликованного глав-нокомандуклцим вооруженными силами союзников генералом Эйзенхауэром: «Итальянское правительство безоговорочно капитулировало со своими вооруженными силами. Как главнокомандующий вооруженными силами союзников я предоставил военное перемирие на условиях, одобренных Соединенным Королевством, Соединенными Штатами и Союзом Советских Социалистических Республик. Таким образом, я действую в интересах объединенных наций. Итальянское правительство обязалось подчиняться безоговорочно этим условиям. Перемирие подписано моим представителем и представителем маршала Бадольо, и оно входит в силу с настоящего момента. Военные действия между вооруженными силами объединенных наций и Италией прекращаются немедленно. Все итальянцы, которые действуют, чтобы помочь изгнанию германского агрессора с итальянской территории, получат помощь и поддержку объединенных наций».
Какое утро! В тени — следы изморози. Дымится пригретая солнцем трава. Безоблачное небо. Резкая тень от стогов сена. Там, где трава не скошена, все стебли опутаны паутиной. Идеально симметричные круглые сеточки паутины как хрустальные люстры: все сооружение унизано мельчайшими капельками росы, расположенными на совершенно одинаковом расстоянии одна от другой. Тишина.
На обнажившихся верхних ветках лип сидят скворцы и, как весной, пощелкивают клювами, лопочут, поют.
Осень пока что сухая. Щебенка обмелела. Обнажившиеся на дне валуны как мозговые извилины. У валунов какой-то многозначительный вид, точно они в самом деле что-то знают и пролежали в земле тысячи лет не даром. На воде тень. В том месте, где поверхность речки освещена солнцем, вода начинает дымиться.
Вчера на какой-нибудь час выскочил в лес и насобирал грибов: опята, масляки, сыроежки — получился отличный ужин для всего нашего отделения.
11 сентября.
Коблик вчера днем уехал с товарищами на военные занятия в Бор. Неожиданно звонит в 11 часов ночи, взволнованным голосом просит выручить. Дело в том, что он забыл в Ореховке, у себя под подушкой, подписанные командармом программы по военной учебе. Их надо было еще с вечера передать преподавателю, чтобы он подготовился по ним к утренним занятиям.
Узнай об этом начальство, мог бы получиться колоссальный скандал.
Надо было во что бы то ни стало выручать Коблика из беды.
В 12 часов я вышел из Ореховки. Под деревьями в Никитинском лесу пришлось помесить грязь. Ярко светила луна. На дороге — ни души. Единственная машина меня перегнала уже только за Громковом. На моей «голосующей» руке не было написано, что Коблика надо спасать, а водителя вполне устраивал приказ никого не сажать на дороге после захода солнца. Пешком я дошел до самого Бора (14 километров), до ЭП-68, где ночует группа офицеров, приехавших на занятия.
Хорошо, что у нас лежневка гладкая как мост. Где-то далеко за Бором все время, пока я шел, работал для авиации маяк: по небу, как стрелка по циферблату, все время ходил луч прожектора — круг за кругом, точно он шлифовал карту звездного неба.
Понимает ли Коблик как следует, чего стоило мне поспеть в Бор, пока преподаватель не ляжет спать?!
В Никитинском лесу я услыхал чавканье грязи под копытами лошадей. Это возвращался в Ореховку Баршак со связным. Ради Коблика надо было прятаться. Под ногами у меня хрустнула сухая ветка. Баршак придержал лошадь. Я боялся, как бы он с испугу не выстрелил в меня.
Все сошло благополучно. Утром я был уже в Ореховке. Никто не заметил моего отсутствия.
«...Становится все более очевидным, что эта война в значительной мере является великой производственной битвой» (Рузвельт в послании Конгрессу).
20 сентября.
Только что из командировки вернулся Артемьев. Он пришел один.
Лисаветский погиб.
Вот как это произошло.
Артемьев собрал в батальоне агитаторов для инструктирования. В это время немцы начали обстрел из 150-миллиметровых. Настроение в блиндаже сразу снизилось. Артемьев стал успокаивать агитаторов: «Блиндаж, где мы сидим, имеет семь накатов». И как раз в это время прямым попаданием был разбит и засыпан землей соседний блиндаж, построенный тоже в семь накатов.
Лисаветский в этот день сделал три доклада, и у него разболелась голова. Он лег отдохнуть в этом блиндаже, предупредив Артемьева. Артемьев немедленно организовал раскопки. Четверо в блиндаже были убиты наповал. Лисаветского вытащили из-под обломков наката еще живого. Его перенесли на плащ-палатке в блиндаж к агитаторам. Он очнулся и стал кричать не переставая: «Надя, Надя, Надя!»
Никаких наружных, видимых признаков повреждений на