Ночь я провел в лесу один с конем. Днем я подарил встречному бойцу спички. Теперь я не мог даже развести костер. Очень озяб. Я выбрал место в лощине, около какой-то речушки, и лег прямо на траву.
Абсолютная тишина, только конь громко откусывает, обрывает траву и громко хрупает, жует. Иногда и конь становился совершенно неслышным, засыпал, и только лишь едва-едва поскрипывала от его дыхания кожа седла, на котором я ослабил подпруги. Порой траурно кричала ночная птица. Было много звезд и мышей. Мыши все время пищали около самой головы. Иногда я открывал глаза и, замечая, как передвинулись на какую-то йоту звезды, понимал, что я немного вздремнул. По-настоящему я спал за всю ночь, наверно, не больше получаса. Боже мой, как я закоченел! В лощину натек из леса такой туман, что получилось так, как будто я лежал на дне миски с молоком.
К четырем часам, как красный уголек, прожег туман остаток луны, доживавшей последнюю свою четверть. Потом понемногу начало светать. Я поднялся в седло и стал искать дорогу. В восемь часов я уже подъезжал к Ореховке. А в половине девятого Баршак созвал агитаторов на репетицию: кто о чем должен говорить у Тележникова. Эта утренняя импровизация была проведена так, как будто меня уже не существовало.
Я не только не смог прилечь — у меня не оставалось времени даже поесть. Пора было всем нам садиться на полуторку. К Тележникову я приехал голодный и усталый до предела, но заставил взять себя в руки.
Баршак на летучке распределил роли, а здесь все спуталось
Основной тон на совещании задал Коблик. Не считаясь с тем, что было задумано на репетиции, он изложил все, что думал об истории сам. А это все равно, как если бы говорил я. Артемьев для приличия сказал всего лишь несколько фраз: нам нужна такая история, которая уже сегодня помогала бы побеждать, а историю для потомства напишем после.
Лисаветский не произнес ни единого слова. Баршак попытался осуществить свою программу. Он сказал: ненормально, что историю такой прославленной армии, во главе которой стоят такие выдающиеся военачальники, пишет один человек. Это не советский стиль работы. История Ударной армии не под силу одиночке, для этой работы надо назначить комиссию.
Тележников пристально посмотрел на меня. Я взял слово.
— Моя точка зрения: я не могу не написать истории — теперь это дело моей жизни. Невозможно не написать о том, что я здесь пережил, что видел и слышал и что в меру своего разума понял. Весь вопрос сводится к доверию: позволят ли мне завершить мою работу до конца или нет. Но все равно, если я останусь жив, где бы я ни был, не написать историю я уже не могу — это дело моей жизни.
Не надо путать работу над историей с политработой на материале истории. Недостатки в использовании истории — это недостатки самой политработы, а не недостатки в создании истории. Нельзя ставить вопрос так: создавая основную историю армии, мы этим самым мешаем текущей политработе на материале истории.
Начальник Политотдела Спиридонов, все время мрачно молчавший, задал вопрос, как будто он не слыхал ни одного моего слова:
— Для кого вы пишете историю: для армии или для потомства?
Я ответил:
— Я не делаю различия между тем и другим.
После этого Спиридонов сказал:
— Надо, чтобы Ковалевский продолжал писать историю, но необходимо создать комиссию.
Решил все дело Тележников:
— Никакая комиссия не может написать историю,— из этого ничего не выйдет! Надо, чтобы в сознание Ковалевского вошло, что его моральный долг — написать историю Ударной. Пускай это будет не скоро, пускай не в окончательном варианте, а лишь как приведенный в какой-то порядок материал, но Ковалевский должен это сделать. И я надеюсь, когда мне будет лет девяносто пять, я прочту историю Ударной.
На совещании было решено, что к годовщине нашей армии я напишу краткий очерк по истории Ударной. Это будет брошюра, отпечатанная в типографии.
1 сентября.
Город, где я родился, освобожден! Прочел в газете:
«Войска Центрального фронта, прорвав сильно укрепленную полосу обороны противника в районе Севска, стремительным наступлением 30 августа овладели городами Глухов и Рыльск и вступили в Северную Украину».
Взята Ельня, еще раньше — Таганрог. Дела идут замечательно. Что же союзники?
3 сентября.
Секретарь Военного Совета Бобровников рассказал мне об одном из наших выдающихся маршалов.
Когда маршал приехал к нам весной, для него в Бору приготовили очень хороший блиндаж. Поставили патефон, обеспечили лучшим радиоприемником. В особой нише, задернутой занавесочкой, на полке припасли несколько сортов вина, ликеры и водку.
Войдя в блиндаж, маршал осмотрелся и, увидев патефон и радио, спросил:
— Это что такое? Я воевать сюда приехал или танцевать? Уберите!
Потом отдернул занавесочку:
— А это что за батарея? Уберите!
Когда все лишнее было убрано, маршал сел к столу и сказал:
— Ну вот, теперь можно воевать!
Все наше старшее начальство боялось маршала.
Однажды к нему в блиндаж вошел для доклада третий член Военного Совета генерал Паршин. Маршал обернулся на голос Паршина, рапортовавшего о своем приходе, и крикнул:
— У тебя же пьяная рожа! Не смей приходить ко мне пьяный!
Паршин не спал двое суток во время наступления и, готовясь к докладу маршалу, он переутомился, но был совершенно трезв.
Вечером Паршин сказал начальнику штаба:
— Когда я вернулся к себе от маршала, сразу же посмотрел на