Не получилось!
Похоже на то, что в основе гитлеровской стратегии лежит наглость и авантюризм. Недооценка наших сил. То же было под Москвой, то же под Сталинградом, а теперь на Курской дуге и под Орлом. Не блестяще обстоит дело у фашистов с разведкой — не знали о наших резервах.
Замечательно, что Красная Армия смогла нанести смертоносный удар без какого-либо антракта после оборонительного сражения, то 'есть как раз тогда, когда немцы считали, что мы истощены.
17 августа.
Командарм рассказал мне, как его спасло знание молитв, когда он попал в плен к Махно: Махно заставил его читать молитвы, чтобы отличить большевиков-безбожников от всех прочих. Рассказал он также, как молитвы спасали его, когда он попал в лапы к белогвардейцам, втерся у них в доверие и организовал побег пленных.
Я спросил командарма: испытывал ли он когда-нибудь чувство страха?
— Всегда! У меня в аттестате написано: «Бесстрашный командир». А я говорю: «Неверно! Я — трус!» Когда бывает какой-нибудь прорыв, наступление, меня бросает то в жар, то в холод, мурашки какие-то бегают. Но дело в том, что я умею брать себя в руки.
18 августа.
Разговор на берегу Ловати с Полиной, санитаркой из медсанбата (383-я дивизия). Совершенно типичный случай. Ее можно целиком брать в повесть или в роман.
Десятиклассница. Пошла на войну в восемнадцать лет. Общественница, пионервожатая в школе, отличница. Отец—повар. Мать — из семьи рабочих. В семье — пять детей.
Очень много читала — «хотела все знать». Любила географию. Жила в Алма-Ате. Горы, ледники. Увлекалась Анной Карениной, ее смелостью.
Когда началась война, бегала по учреждениям, просилась на фронт. Плакала, когда не пускали. Наконец взяли. Мать плакала: «Я с первого дня знала, что ты уйдешь на фронт».
Казарма. Ребята, малыши из школы, каждый день приходили к воротам, просили: «Вызовите нашу Полю!» (Говорит, что после войны пойдет на педагогический, хочет возиться с ребятами.)
; До казармы уже работала с ребятами на войну: собирала лом по всему городу, косточки от урюка (идут на уголь для противогазов), шиповник в горах.
Фронт. Пеший марш. Нечего есть. Раненые — их нечем кормить. Растерялась. Слезы. Первая бомбежка. Хотелось убежать, но сразу же мысль как молния: а как же раненые? Осталась с ними. Взяла два ведра, отправилась в соседнюю часть, выпросила, добилась — дали раненым суп, накормила.
Мы говорили с Полиной два с половиной часа. Устали. На разговор об интимных отношениях на войне она не пошла. Пришлось отложить. Надо обязательно расспросить ее — судьба Полины на войне типична.
По-прежнему у меня стремление объять необъятное. Надо писать рассказ: «Мать ищет сына», продолжать выписки для истории, беседовать с командармом, со Спиридоновым, с командующим артиллерией, генералом Макаровым. Не успеваю. Устал. Много раз ходил на КП в связи с составлением фотоальбома по истории армии (мой текст).
Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
Пищит, бедняжка, вместо свисту, А ей твердят: «Пой, пташка, пой!»
(Державин)
Наши войска продолжают наступление на широком фронте (Харьковское, Орловское, Брянское направления).
В Канаде опять встречи Черчилля с Рузвельтом. Я все-таки хочу думать, что наше наступление согласовано с ними и что нужно ждать с их стороны каких-то крупных действий против Германии. В Италии они что-то слишком долго медлят. В их заявлении о борьбе с подлодками есть фраза: «Поэтому необходимо подготовиться к длительной борьбе на море и на судостроительных верфях и использовать наши суда с максимальной экономией для того, чтобы усилить и ускорить генеральное наступление объединенных наций».
Значит, генеральное наступление предстоит?
Коблик думает, что мы решили форсировать окончание войны, что наше наступление — желание добиться выгодных условий при выходе из войны дипломатическим путем (сепаратным), если союзники будут слишком очевидно играть на нашем истощении.
Посмотрим. Не верю. Это бред сивой кобылы. Никогда мы не пойдем на мир с фашизмом.
«Чтоб быть тем и другим (гением и талантом), надо иметь такое мировоззрение, которое захватывало бы в себе весь круг современных идей и подчиняло их одной господствующей мысли. Только тогда овладевает мыслителем фанатизм идей, то есть та ярко определенная, ясная вера в свое творческое дело, без которой ни в искусстве, ни в науке нет истинной жизни» (Стендаль).
20 августа.
На днях Артемьев и Коблик выпили граммов по сто. Показывая осушенную кружку, Коблик сказал:
— Того, кто это изобрел, я ставлю выше всех, выше Спинозы, Лейбница, выше всех греков!
Сознание отстает от жизни. Мы не видим сегодняшнего мира и еще не понимаем происшедших в нем от войны перемен. Но будет ли нам после войны дано анализировать происходящее, констатировать ошибки, фиксировать перемены, формулировать сущее? Или опять мы будем в опасности и ради интересов государства придется довольствоваться неполными истинами?
Мои фронтовые тетради можно было бы озаглавить: «Неряшливые мысли» или «Приблизительные мысли» — все время приходится торопиться, писать начерно.
Коблик говорит, что он совершенно ясно видит молодых людей, которые отбросят нас, будут смеяться над нашим догматизмом. И главное, они, нас оттесняющие, будут выражать нашу же правду.
Беда в том, что многие наши политработники воспитаны на зубрежке «Краткого курса ВКП(б)» (вот именно краткого), но не читали Ленина и глубоко его не изучали.
Со временем молодые люди будут изучать Ленина по-настоящему. Преимущество их в том, что предварительно они ничем не будут напичканы, не испорчены начетчиками и догматиками.
Поколение 20-х годов, получив свободу благодаря революции, тотчас же было зажато железной необходимостью законов молодой республики, которая должна была отбиваться в окружении. Мечтавшие о полной свободе должны были обуздать себя и стать аскетами ради незыблемой прочности республики, ее монолитности.
Мы это делали честно. Мы внушали себе, что надо потерпеть ради революции. Часто мы ошибались и терпели даже там, где наши протесты помогли бы партии избавиться от скверны.
Неужели и после войны международные сложности ограничат наше право на полную откровенность?
Разговаривали с Кобликом о переменах, которые произошли в нем за войну. Он говорит: «Я весь внутренне поседел. Как подумаешь только, какие люди погибли... Сколько их...» Он говорил, что в то же время без войны он никогда бы не достиг такой степени прозрения и познания.
Воображаемый диалог.
Один:
— Природа все время творит.
Другой:
— Что там она творит? Она только воспроизводит то, что было съедено тобой вчера или растоптано мной год тому назад. Времена года — сезоны — из века в век повторяют