Андрей Ходен
Коммерсант 1985
Глава 1
Сознание вернулось резко, врезавшись в череп ледяным долотом. Что-то скрежетало, высекая искры из висков. Троллейбус. Слово всплыло из пустоты, как обломок кораблекрушения.
Он не открывал глаза. Они и так были открыты. Уставившись в снег. Крупный, липкий. Падающий на колени ватного пальто цвета мокрого асфальта, на локти. И чувствовал. Полный крах — не ком в горле, а физический спазм под ложечкой. Знакомая пустота, пожиравшая изнутри. Он был разорён. Снова. Но теперь — до состояния чистой доски.
Он медленно, преодолевая свинцовую тяжесть, разжал правую руку. Ладонь была влажной от тающего снега. В мякоть большого пальца впились четыре ровных полумесяца от ногтей.
На красно-белой коже лежала монета.
Пять копеек. Он поднёс её к глазам. Металл, холодный как скальпель, коснулся ресниц. 1984 год. Орёл. Серп и молот, отчеканенные с тупой, неопровержимой чёткостью. Не раритет. Ходячка. Пахнущая потом чужих рук и медной окисью.
Второй рукой, пальцы не слушались, будто чужие, он полез в правый карман. Шуршание бумаги, жёсткой и шершавой. Пять рублей. Ещё мелочь, звенящая тоскливо. Ключ на толстом брезентовом шнурке. И маленькая, потёртая по углам книжечка в синем переплёте.
Студенческий билет.
Он щёлкнул его ногтем. Звук был сухим, как щелчок кассового аппарата. СИНХ. Карелин Максим Александрович. 1964. Фотография. Смотрел на него двадцатилетний незнакомец. С его, сорокадвухлетнего Максима, глазами. Но без хронической усталости в уголках. Без той первой, едва заметной морщины неудачи между бровей.
Стой.
Слово прозвучало внутри чётко и холодно.
Стой, стой, стой.
Паника — это роскошь. Её нет в бюджете.
Дыши.
Раз. Вдох — запах гари и солярки.
Два. Выдох — белый пар, растворяющийся в сумерках.
Видишь монету? Осязаешь. Чувствуешь холод, пробирающий под отсыревшую подкладку?
Реально.
Это не галлюцинация. Галлюцинации не выдают студенческих билетов с синими печатями.
Значит, факт. Принимаем факт.
Я здесь.
Год… какой сейчас год?
Он оторвал взгляд от ладони. Движение вызвало приступ лёгкого головокружения. Памятник — суровый мужской профиль из грубого бетона. Будто вырубленный топором.
Табличка, покрытая инеем: «В.В. Маяковский. 1893–1930».
Парк. Свердловск, парк Маяковского.
Его память, чужая и липкая, как паутина, подкинула обрывок: «…после лекции, с Серёгой, пиво в ларьке у пруда…»
Дальше — пустота. Чёрный провал.
Зима. Темнеет.
У меня пять рублей, тридцать семь копеек мелочью, ключ и личность студента-троечника. И я — человек, который либо был пьян до беспамятства, либо…
Нет. Важнее другое. Пирамида Маслоу. Базовая.
Дыхание. Сердцебиение. Тепло.
Сейчас замёрзну — и конец.
Крыша. Нужна крыша. Общага.
Адрес…
Он закрыл глаза, пытаясь нащупать в чужой голове нужную нить. Всплыл номер, как код от сейфа: 312. Улица Машиностроителей, 12. Корпус № 3.
Хорошо. Есть точка Б. Точка А — вот эта скамейка. Её промёрзшее дерево, впившееся в подколенные ямки.
Расстояние…
Он попытался встать.
Ноги, одетые в колючие ватные штаны, подкосились. Мир накренился, поплыл разноцветными пятнами. Он ухватился за спинку скамейки. Под пальцами облезла краска. Осталась ржавая, шершавая чешуя металла, оставившая на коже тёмный след.
Второй точкой опоры стал ствол голого тополя. Кора была шероховатой и влажной, как кожа больной рептилии.
Постоял. Глотая ртом холодный воздух. Пахло угольной пылью и далёким, сладковатым дымом из фабричной трубы.
Шаг. Только шаг. Не думать о «как» и «почему». Думать о «куда».
Двигаться.
Он оттолкнулся от дерева и пошёл. Не глядя по сторонам. Вбивая в сознание единственный алгоритм: левая нога, правая нога, дыхание.
Из репродуктора на ржавом столбе хрипло, с присвистом, доносился марш. Бодрый. Идиотски жизнеутверждающий.
Он прошёл мимо женщины, толкающей тяжёлые санки с молочным бидоном. Уловил запах парного молока, острый и животный.
От него скрутило желудок пустым спазмом.
Захотелось просто куска хлеба. Тёплого. С хрустящей корочкой. Желание было настолько примитивным и всепоглощающим, что остановило его.
Он стоял. Глотал снежинки, таявшие на языке безвкусной водой. И понимал. Его ведёт не стратег. Не менеджер. Его ведёт животное, которое хочет есть, боится умереть и ищет нору.
Осознание этой оголённой сути было страшнее любого приговора. Оно стирало всё, чем он был. Оставляло только инстинкт.
Шаг.
Ещё шаг.
На остановке, заваленной снежной кашей, стоял троллейбус. Синий, облезлый, с потёртыми надписями на лобовом стекле. Двери с пневматическим шипением раскрывались и закрывались, выпуская клубы тёплого, спёртого воздуха. Инстинкт — не мысль, а именно инстинкт — заставил Максима ускориться и впрыгнуть внутрь, в самую гущу пахнущих мокрой шерстью и махоркой людей.
Двери захлопнулись. Троллейбус рванул с места.
Он прижался к холодному стеклу. Карта города — не личная память, а отсканированный в чужой голове справочник — выдала расчёт: по Ленина, потом по Луначарского… километров пятнадцать. Пешком в таком состоянии он не дотянет. Замёрзнет.
В салоне гудели голоса. Пассажиры пробивали талоны в компостерах, пробивая красные квадратики с номером. Билет. Нужен билет. Но купить в салоне его было нельзя, только на остановке. Этот момент он упустил, находясь в состоянии шока и теперь оказался в вагоне на основании зайца. А контролёр мог появиться в любой момент из толпы. Тогда — штраф, выговор, лишние глаза на себе.
Он вжался в угол, стараясь дышать реже. Сосредоточился на названиях улиц за окном, сверяя их с картой в памяти. Повезло. Остановка за остановкой, сиплый голос кондукторши объявлял кварталы, а синяя форма так и не мелькнула в проходе.
Когда в окне проплыл знакомый силуэт «Гостиницы «Свердловск»», он понял — пора. Втиснулся в толпу возле выхода. Троллейбус, скрипя, остановился на следующем углу.
Он вывалился в сумерки, в снег. Бесплатный проезд. Мелкое, никчёмное преступление системы. Но почему-то именно от этой мысли по спине пробежал холодок, отличный от морозного. Не страх. Скорее, щемящее понимание. Здесь всё будет так. По мелочам. По краю. Там — сэкономишь на билете. Здесь — солжёшь коменданту. Мелочи, из которых складывается новая жизнь.
Улица Машиностроителей оказалась широким проспектом, обстроенным одинаковыми желтыми пятиэтажными «коробками». Силикатный кирпич, почерневший от времени и копоти. Окна первого этажа защищены грубыми решётками.
Воздух здесь пах иначе. Вечным, неистребимым букетом общественных мест: дешёвым табаком, хлоркой для мытья полов, выкрашенной. И сыростью старых штукатурок.
Двенадцатый дом был таким же, как все.
Максим толкнул тяжёлую дверь, обильную потрёпанным дерматином. Его обняло влажное, густое тепло. Смешанное с запахом столовских щей и жареной рыбы.
В крошечном вестибюле, под потускневшим портретом Черненко, за столом